Страница 21 из 61
Я схватила уголёк и начала царапать на бересте. Уголёк крошился, пальцы сразу стали чёрными, буквы получались толстыми и корявыми, но это было лучше, чем ничего.
— «Я чудовище… сплю в гробу… единственный свет…» — бормотала я, выводя каракули. — Отлично. Дальше: она тянет к нему руку и говорит: «Граф, я не боюсь. Примите меня такой, какая я есть. Или убейте, но не мучайте неизвестностью».
Акулина Литературовна перестала клевать и уставилась на меня с выражением глубокого сомнения.
— Что? — спросила я. — Слишком мелодраматично?
Курица моргнула.
— Да, наверное, ты права. Надо проще. «Граф, — прошептала она, и голос её дрожал, — останьтесь. Я не знаю, кто вы и что вы. Но я знаю, что моё сердце бьётся только рядом с вами».
Курица кудахтнула. Я восприняла это как «так лучше, но можно ещё доработать».
— Ладно, — вздохнула я. — Потом отредактирую. Сейчас главное, набросать скелет сцены. Вечером перепишу начисто.
Я спрятала бересту за пазуху и пошла дальше по хозяйству. Впереди был огород, прополка, потом ещё вода, потом обед для Марфы, и только вечером, если повезёт, я смогу сесть за свой кривой стол и нормально писать.
Если повезёт.
* * *
К полудню я была вымотана так, что перед глазами плыли круги.
Огород — это отдельная песня. Нет, не песня. Это реквием по человеческой пояснице. Я стояла на четвереньках, выдёргивая сорняки из грядок с репой, и чувствовала себя персонажем с картин Босха. Вечность в аду. Только не за грехи, а за то, что не умеешь вовремя остановиться и подписалась на бета-тест дурацкой игры.
Спина ныла. Солнце, хоть и неяркое, петербургское, всё равно пекло голову через платок. Руки были в земле. Под ногтями чернозём вперемешку с навозом. А в голове…
В голове крутилась сцена бала.
Да-да. Пока мои руки выдирали осот и лебеду, моё воображение рисовало огромную залу, полную дам в кринолинах и кавалеров в напудренных париках. Граф Вэлдар в чёрном бархате стоял в тени колонны и смотрел на героиню, что кружилась в танце с другим. Его глаза светились алым. Желваки играли на скулах.
— «Он смотрел, как она улыбается другому, — бормотала я, выдёргивая особенно упрямый сорняк с корнем толщиной в палец. — И ревность, чёрная, как сама преисподняя, закипала в его мёртвом сердце. Он знал, что должен уйти. Должен оставить её в покое. Но демон внутри него шептал: „Она твоя. Возьми её. Обрати. Сделай своей навеки“».
Сорняк поддался с мерзким чавканьем. Я полетела назад и шлёпнулась на пятую точку прямо в грядку.
— Чёрт! — вырвалось у меня. — Да что ж такое-то!
Я сидела в грязи, с пучком осота в руке, и смотрела на небо. Где-то там, за серыми облаками, крутились спутники, работал интернет, люди сидели в кофейнях с ноутбуками и жаловались на жизнь в твиттере. А я тут. В лаптях. С сорняком.
— «Она твоя, — прошептала я, глядя в небо. — Возьми её. Обрати…»
— Чего разлеглась? — раздался голос Марфы.
Я подскочила. Марфа стояла над грядкой, уперев руки в боки, и смотрела на меня с тем самым выражением, которое я уже научилась распознавать: «горе луковое, и за что мне это наказание».
— Я… э-э-э… медитирую, — сказала я.
— Чего? — не поняла Марфа.
— Отдыхаю. Краткосрочно. Сейчас встану.
Я встала, отряхнулась (земля только размазалась по платью) и снова взялась за прополку. Марфа покачала головой и ушла. А я продолжила, механически дёргая сорняки и мысленно прописывая диалог между графом и героиней.
К вечеру я была никакая.
* * *
Но самое страшное случилось после обеда.
Марфа велела мне перебрать сено в дальнем стогу, мол, там оно слежалось, надо поворошить, чтобы не загнило. Я взяла вилы и поплелась на задний двор.
Стог был огромный. Я воткнула вилы, потянула, сверху посыпалась труха прямо за шиворот. Я закашлялась, замахала руками, но делать нечего, работа есть работа.
Я работала и, конечно, сочиняла.
— «И тогда он поднял её на руки, — бормотала я, орудуя вилами. — Она была легка, как пёрышко. Он нёс её по тёмным коридорам замка, и факелы на стенах вспыхивали сами собой, приветствуя хозяина. Она прижималась к его груди и слышала… нет, не слышала. Граф Вэлдар не дышал. И тишина эта была красноречивее любых слов. Она понимала, что он несёт её не в спальню. Он несёт её в склеп. В своё логово. Туда, куда не ступала нога живого человека уже триста лет».
Я так увлеклась, что не заметила, как ноги подкосились. Веки налились свинцом. Последние две ночи я спала по три-четыре часа, писала до рассвета, пока позволяла лучина, а с рассветом уже вставала на хозяйство. Организм требовал своё.
— «Она понимала, что пути назад нет… — пробормотала я заплетающимся языком. — И странное дело… ей было всё равно…»
Я не помню, как моя голова коснулась сена.
* * *
Проснулась я от странного звука.
ХРУМ. ХРУМ. ХРУМ.
Я открыла глаза. Прямо перед моим лицом был огромный коровий нос. Зорька стояла надо мной, уткнувшись мордой в стог, и методично, с чувством, с толком, с расстановкой жевала сено.
— Зорька, — прошептала я. — Ты чего? Отойди. Это я тут сплю.
Корова покосилась на меня фиолетовым глазом, в котором читалось: «Не мешай трапезе, ничтожная». И продолжила жевать.
Я села, потянулась, чувствуя, как хрустит каждая косточка, и вдруг замерла.
Рядом со мной, на сене, лежала моя береста. Та самая, с черновиком. Та, на которой я утром записала диалог графа Вэлдара.
Вернее, лежала половина бересты.
Вторая половина медленно исчезала во рту у Зорьки.
— НЕТ!!! — заорала я так, что с ближайшей берёзы слетели вороны. — ЗОРЬКА!!! ОТДАЙ!!! ФУ!!! НЕЛЬЗЯ!!!
Я бросилась к корове, пытаясь разжать ей челюсти голыми руками. Зорька, не ожидавшая такой наглости, попятилась, но бересту не выпустила. Мы закружили по двору: я с воплями «отдай, это черновик, там гениальная сцена!», Зорька с видом «сама дура, нечего было спать в моей еде».
На шум выскочила Марфа.
— Что орёшь? Случилось чего?
— Зорька! — я чуть не плакала. — Она съела мою рукопись! Мой черновик!
— И чего? — Марфа пожала плечами. — Корова не разбирает, что на ней нацарапано. Да и ты невелика барыня, нового напишешь.
— Вы не понимаете! — я в отчаянии смотрела на Зорьку, которая дожёвывала последний кусок бересты с видом гурмана, оценивающего изысканное блюдо. — Там была сцена признания! Там граф говорил, что она единственный свет в его ночи! Я это три дня придумывала!