Что написано пером

— Значит, ещё лучше придумаешь, — философски заметила Марфа. — А теперь иди, баню топить пора. Вечер скоро.

И она ушла.

Я осталась стоять во дворе, глядя на Зорьку. Зорька смотрела на меня. В её глазах читалось глубокое удовлетворение и лёгкое самодовольство: «Ну что, писательница, допрыгалась? В следующий раз будешь знать, где спать».

— Ты… ты… — у меня не было слов. — Ты хоть поняла, что съела? Ты уничтожила произведение искусства!

Зорька моргнула и лениво махнула хвостом. Мол, искусство дело такое, эфемерное. А сено, вот оно, реальное, в желудке.

Я плюнула и пошла топить баню. Что ещё оставалось?

* * *

Вечером случилась вторая катастрофа. С чернилами.

Мои старые чернила, те самые, разведённые уксусом, подходили к концу. Марфа сказала, что в печи есть сажа, можно попробовать сварить.

Звучало просто: берёшь сажу, смешиваешь с водой, добавляешь что-то для вязкости (вишнёвый клей, например), и готово. Я решила, что справлюсь. Я же взрослая женщина с высшим образованием!

Я дождалась, пока Марфа уйдёт к соседке, наскребла сажи с заслонки в плошку, налила воды и поставила в уголок печи, пусть греется. Рядом, в горшке, томилась каша на завтрак. Я подумала: «Отлично, и чернила сварю, и кашу постерегу».

Пока чернила грелись, я села за стол с чистым листом и попыталась восстановить съеденную Зорькой сцену.

— «Она была легка, как пёрышко… — писала я. — Он нёс её по коридорам… факелы вспыхивали… нет, не то. Слишком похоже на прошлый раз. Надо иначе. 'Он подхватил её, словно пушинку, и мрак коридоров расступался перед ним, признавая власть хозяина. Она слышала, как бьётся её собственное сердце: быстро, испуганно, и контрастом к этой живой, тёплой жизни была мёртвая тишина его груди. Он не дышал. Он был холоден, как мрамор. Но объятия его были крепки, и в них она чувствовала себя… защищённой. И проклятой. И благословенной. Всё сразу…»

Я увлеклась и забыла про печь.

Очнулась я от резкого, едкого запаха. Весь дом наполнился чёрным дымом. Я подскочила к печи, моя плошка с сажей выкипела, и чёрная жижа потекла прямо в горшок с кашей.

— НЕТ!!! — заорала я во второй раз за день.

Я схватила ухват, вытащила горшок и уставилась на содержимое. Каша, которая должна была стать завтраком для меня и Марфы, превратилась в нечто чёрное, блестящее и пахнущее гарью. Будто нефтяное пятно с добавлением крупы.

Я попробовала ложкой отделить кашу от чернил. Бесполезно. Всё перемешалось. Каша стала чернилами, чернила стали кашей.

И пахло это всё так, что куры, ночевавшие в сенях, начали возмущённо кудахтать.

В этот момент вернулась Марфа.

Она вошла в дом, вдохнула, закашлялась и уставилась на меня. Я стояла с горшком в руках, чёрная от сажи, с безумными глазами, и молчала.

— Это что? — спросила Марфа тихо.

— Это… э-э-э… завтрак, — пискнула я. — С небольшим сюрпризом.

Марфа подошла, заглянула в горшок и побледнела.

— Ты… ты что, чернила в каше варила?

— Нет! То есть да! То есть я не специально! Они сами! Выкипели и потекли!

Марфа смотрела на меня долго-долго. Потом вздохнула так, что пламя в лучине колыхнулось.

— Завтра без каши останемся, — констатировала она. — Ладно. Репу пожуём. А ты, девка, либо научись хозяйство вести, либо бросай свои писания, либо ума лишишься. Третьего не дано.

Она взяла у меня из рук горшок, вылила содержимое в помои (чёрная жижа плюхнулась с мерзким звуком), перекрестилась и пошла спать.

А я осталась сидеть за столом.

Передо мной лежал чистый лист. В пузырьке плескались остатки старых чернил, может, на пару страниц хватит. Руки дрожали. Глаза слипались. В голове гудело.

Я обмакнула перо и вывела первую строку:

«Глава вторая. В которой граф Вэлдар понимает, что пропал».

И замерла.

Что он понимает? Как он это понимает? Почему пропал?

Я попыталась подобрать слова, но мысли путались. Вместо мрачного замка и вампирских страстей в голову лезли свиньи, куры, Зорька, догорающая лучина, сажа, каша, прополка, сорняки, грязные руки, ноющая спина…

Я уронила голову на скрещенные руки и тихо застонала.

Это невозможно. Просто невозможно. Писать роман о высокой страсти, когда ты целыми днями месишь пойло свиньям и дерёшь осот на огороде. Как, КАК это делали великие писатели прошлого? Неужели они были какими-то особенными, сверхлюдьми, способными отключать реальность по щелчку пальцев?

Хотя… Стоп.

Я подняла голову.

Достоевский писал «Игрока» за двадцать шесть дней, потому что проигрался в рулетку и должен был сдать роман, иначе терял права на все свои произведения. Он диктовал его стенографистке, которая потом стала его женой.

Бальзак пил по пятьдесят чашек кофе в день и писал по ночам, запершись в комнате, чтобы не отвлекаться.

А я что, хуже?

У меня нет стенографистки. У меня нет кофе, только квас и молоко. У меня нет даже нормального стола и лампы. Но у меня есть ДЕДЛАЙН. Петр Иванович ждёт рукопись через седмицу. Читатели ждут продолжения. Граф Вэлдар ждёт, когда я наконец опишу его страдания.

И куры ждут, что я их покормлю с утра.

Я снова посмотрела на чистый лист. Взяла перо. Обмакнула в остатки чернил. И написала:

«Глава вторая. В которой граф Вэлдар понимает, что пропал».

— Он стоял у окна своей спальни, глядя на луну, и впервые за триста лет чувствовал… страх. Не за себя. За неё. За ту, чьё сердце билось так близко, так сладко, так мучительно близко. Он мог бы убить её одним движением. Мог бы обратить в себе подобную. Мог бы исчезнуть из её жизни навсегда. Но он не хотел. И это «не хотел» пугало его сильнее, чем серебряные пули, осиновые колья и святая вода вместе взятые'.

Я перечитала написанное и усмехнулась. Это было хорошо. Это было честно. И, что самое главное, это было правдой, той правдой, которую я сама сейчас чувствовала.

Я не хочу быть здесь. Я мечтаю вернуться домой, к ноутбуку, кофе и горячему душу. Но я не могу уйти, не дописав. Потому что эти люди, Петр Иванович, Марфа, даже Акулина Литературовна и Баронесса фон Хрюк, стали частью моей истории. И я не могу их подвести.

Я отложила перо, задула лучину и пошла в сарай. Завтра будет новый день. Завтра я снова буду доить Зорьку, таскать воду, месить пойло, полоть огород, топить баню. А вечером, когда все уснут, я снова зажгу лучину и напишу ещё одну страницу.

И ещё одну.

И ещё.

Потому что писатель — он в любом веке писатель. Хоть с ноутбуком, хоть с гусиным пером. Хоть в кофейне с вайфаем, хоть в сарае с курами.