Что написано пером

Веник лежал на полу и смотрел на меня с укоризной. Я подняла его и продолжила. Кожа стала красной, но где-то глубоко внутри разливалось тепло.

Потом ополоснулась холодной водой, взвизгнула и выскочила из бани. Тело горело, но я чувствовала себя чистой.

Оставалась последняя пытка, волосы. После щелока они превратились в колтун. Я взяла деревянный гребень и начала расчесывать. Гребень застревал, волосы трещали и рвались. Я шипела, ругалась и продолжала. Через полчаса мои волосы напоминали солому, но были расчесаны.

Я оделась, вышла во двор и села на лавку. Солнце село, зажглись звезды. Где-то мычала Зорька, кудахтали куры. Мирная картина. А я чувствовала себя так, будто меня пропустили через мясорубку.

Марфа вынесла мне кружку молока и ломоть хлеба.

— На, поешь. Заслужила.

Я откусила хлеб, запила молоком и чуть не застонала от удовольствия. Это был самый вкусный ужин в моей жизни.

— Спасибо, — сказала я.

— Да ладно, — отмахнулась Марфа. — Свои люди. Ты сегодня хорошо поработала.

Я допила молоко и поплелась в сарай. Упала на сено, укрылась тулупом, закрыла глаза. Сейчас бы уснуть и не просыпаться до следующего века.

В дверь постучали.

— Александра! — раздался голос Марфы. — Там к тебе пришли! От Петра Ивановича! Говорят, срочно!

Я подскочила. Вылетела во двор и увидела давешнего паренька-посыльного, которого видела утром в лавке. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и с любопытством оглядывал Марфин двор.

— Ты? — вырвалось у меня. — Что случилось?

— Петр Иванович велел передать, — паренек вытащил из сумки письмо. — Срочное. Сказал: «Найдешь Александру, помощницу Смирнова, у Марфы на окраине. Отдашь лично в руки».

Я схватила письмо, сломала печать и пробежала глазами по строчкам.

'Господину Смирнову (или его доверенному лицу).

Рукопись Ваша прочитана. Печать начата. Первые покупатели уже спрашивают, когда будет продолжение. А посему пишите еще. И поболе страстей. Да про графа подробнее, как он кровь пьет и что при том чувствует. Барышни наши желают знать. И про девицу не забудьте, что с ней сталось после дуэли в лунном свете.

Жду новую рукопись через седмицу. За ценой не постою, ежели будет столь же занимательно.

С почтением, П. И.'

Я перечитала письмо дважды. Трижды. Через седмицу. Через НЕДЕЛЮ.

Я должна написать продолжение за неделю. После дня, когда я таскала сено, воду, топила баню и чуть не спалила сарай. С руками, которые дрожат от усталости. С головой, в которой вместо изящных метафор крутятся мысли о навозе и щелоке.

— Ответ будет? — спросил паренек.

— Будет, — сказала я хрипло. — Передай Петру Ивановичу: рукопись будет. Через седмицу. Непременно.

Паренек убежал, а я осталась стоять во дворе, сжимая письмо в руке, и смотреть на звезды. Где-то вдалеке лаяла собака. Куры устраивались на ночлег. Зорька вздыхала в хлеву.

Дедлайн. У меня дедлайн. В XVIII веке.

Я вернулась в сарай, зажгла лучину, села за свой кривой стол и уставилась на чистый лист.

«Он приник к ее устам в жарком поцелуе…»

Я замерла. Господи, какой поцелуй? У меня во рту вкус репы с утра. У меня руки в мозолях. У меня все тело ноет. Я хочу спать. А я должна писать про страсть.

Я зачеркнула фразу и написала новую:

«Он властно сжал ее в объятиях…»

Перо дернулось. Клякса. Огромная, черная, на пол-листа.

Я смотрела на эту кляксу, и мне хотелось смеяться. Истерически, громко, до слез. Вдохновение в этом мире — это не волшебство. Это тяжелый физический труд при плохом освещении. С руками, которые болят от ведер и вил. С головой, полной мыслей о навозе.

Но дедлайн есть дедлайн.

Я взяла новый лист, обмакнула перо и начала писать. Потому что больше я ничего не умею. Потому что где-то там уже есть читатели, которые ждут.

И я не могу их подвести.

Даже если для этого придется писать до рассвета. Даже если руки отвалятся. Даже если куры будут клевать меня в знак протеста.

Я — Александра. Помощница господина Смирнова. И я справлюсь.

Наверное.