Что написано пером

Кузьма, угрюмый мужик с бородой, в которой, кажется, зимовали мелкие птицы, встретил меня во дворе. Увидев мое лицо, он хмыкнул:

— За телегой? Марфа предупреждала. Бери. Лошадь в стойле, Зорькой кличут. Ты с ней поласковей, она от ласкового слова лучше любого кнута слушается.

Я подошла к стойлу. Лошадь Зорька, вторая Зорька в моей жизни, смотрела на меня с глубокой печалью в глазах. Будто говорила: «Опять неумеху прислали. Ну почему я не родилась скаковой лошадью у какого-нибудь графа?»

Я взяла упряжь, кучу ремней, пряжек и колец, и начала прилаживать ее к лошади. Через пять минут Кузьма, наблюдавший за мной с выражением человека, смотрящего на поезд, который вот-вот сойдет с рельсов, не выдержал, молча отодвинул меня в сторону и за три минуты сделал все сам. Я стояла рядом и чувствовала себя полной, абсолютной, стопроцентной дурой.

— Первый раз, что ль? — спросил он.

— Первый, — честно призналась я.

— Ну, бывает. Езжай. Вожжи держи крепче. Зорька дорогу знает, сама довезет. Только не дергай ее и не кричи, она от крика пугается.

Я забралась на телегу (с третьей попытки), взяла вожжи и сказала:

— Зоренька, милая, поехали, пожалуйста.

Зорька прянула ушами, посмотрела на меня с выражением «ну, хоть кто-то здесь умеет вежливо просить» и медленно, с достоинством двинулась вперед.

Путь до дальнего луга занял вечность. Я тряслась на жестких досках, вцепившись в край телеги, и мечтала об асфальте, амортизаторах и прочих благах цивилизации. Когда мы наконец добрались до копны сена, я сползла на землю, постояла, держась за колесо и ожидая, пока мир перестанет качаться, и взялась за вилы.

Вилы были тяжелыми. Очень тяжелыми. Я воткнула их в копну, нажала, пучок сена поднялся в воздух. Сделала шаг к телеге, половина сена рассыпалась мне на голову.

— Отлично, — сказала я, выплевывая сенную труху. — Просто замечательно.

Через час я была мокрая от пота, искусанная какими-то кусачими тварями, которые жили в копне, и покрытая сенной трухой с ног до головы. Я выглядела как огородное пугало после урагана.

— Зоренька, домой, пожалуйста, — прохрипела я.

Зорька поняла слово «домой». Обратный путь занял меньше времени. Я сгрузила сено в сарай (еще полчаса мучений, в тесном пространстве, где я постоянно билась головой о притолоку), отдала телегу Кузьме и поплелась к колодцу.

Колодец встретил меня мрачным молчанием. Я взялась за рукоять ворота и начала крутить. Цепь заскрипела с таким звуком, будто я пытала не ведро, а живого человека. Ведро медленно поползло вниз. Всплеск. Я начала крутить в обратную сторону.

На десятом ведре я начала разговаривать сама с собой.

— Зачем мне это надо? Я — писатель. У меня высшее образование. Я могла бы сейчас сидеть в кофейне и пить латте. А я таскаю воду. Как ломовая лошадь.

Колодец молчал.

На пятнадцатом ведре я начала петь. Какую-то дурацкую песню из рекламы, которая застряла у меня в голове. Куры шарахались в стороны.

На двадцатом ведре я села прямо на землю и тупо уставилась в пустоту. Кадки были почти полны. Оставалось еще два ведра.

— Вставай, тряпка, — сказала я себе. — Два ведра — это ерунда.

Я встала, донесла последние ведра, вылила воду в кадку и прислонилась к стене дома, закрыв глаза. Тело ныло так, будто меня переехала та самая телега с сеном.

— Молодец, — раздался голос Марфы. — На вот, попей.

Она сунула мне в руки кружку с квасом. Я выпила залпом, чуть не захлебнувшись.

— Передохни чуток. И баню топить.

Я посмотрела на баню. Потом на поленницу. Потом снова на баню. И мне захотелось плакать.

Дрова я таскала целую вечность. Они были тяжелыми, колючими, и каждое полено норовило выскользнуть и упасть мне на ногу. Одно преуспело, я взвыла, запрыгала на одной ноге и выронила остальные. Куры закудахтали. Клянусь, они смеялись.

Потом я складывала дрова в печь. По-черному — это значит, что дым выходит прямо в помещение, нагревая камни. Я запихнула дрова в печь и взялась за кресало.

Кресало, кремень и трут. Я била кресалом о кремень. Искры летели во все стороны. Трут не загорался. Я пробовала держать его ближе, дальше, сбоку, сверху, с молитвой, с проклятиями.

— Да загорайся ты уже! — взмолилась я. — Я тебя умоляю!

Искра упала на трут. Затлела. Я замерла, боясь дышать. Осторожно поднесла трут к бересте. Раздула. Береста занялась. Щепки. Дрова полегче. Потолще.

Огонь занялся! Я сидела на корточках и смотрела на пламя с религиозным экстазом. Я сделала это! Я добыла огонь! Я — повелительница стихий!

Дым начал заполнять помещение. Через три минуты я выскочила из бани, кашляя и вытирая слезящиеся глаза.

— Горит! — прохрипела я Марфе.

— А должно гореть, — спокойно ответила она. — Дровишки подкладывай. Часа через два камни нагреются.

Я сидела у бани на перевернутом ведре, подкладывала дрова и мечтала о противогазе. Один раз искра отлетела на кучу сена у стены, и сено начало весело потрескивать. Я взвизгнула, бросилась к сену и затоптала огонь ногами. Лапти задымились. Я прыгала на сене, как безумный кенгуру, и орала:

— Не гори! Я тебе запрещаю!

Сено испугалось и погасло. Я еще минут пять сидела на нем сверху, прижимая к груди обгоревший лапоть. Куры наблюдали с безопасного расстояния. В их глазах читалось: «Ну и цирк».

Через два часа Марфа объявила, что камни готовы. Я проветрила баню, натаскала еще воды и услышала:

— Иди, я сама помоюсь. А потом твоя очередь. Щелок на лавке. Веник в углу.

Марфа мылась долго. Из бани доносилось довольное кряхтение, плеск воды и пение про калинушку. Я сидела на лавке и мечтала смыть с себя этот день.

Когда Марфа вышла, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, я зашла в баню. Жар, влажность, запах дерева и дыма. На лавке плошка с чем-то серым, зернистым. Щелок. Мыло XVIII века.

Я разделась, набрала воды и начала мыться. Щелок был скользким и зернистым. Пах золой, резко, едко. Я натерла им волосы, и они превратились в жесткую паклю. Натерла тело, кожа загорелась.

— Это не мыло, — сказала я вслух. — Это химическое оружие.

Я смыла щелок и повторила. Волосы стали еще жестче. Кожа горела. Глаза слезились. Но я продолжала, потому что хотела быть чистой.

Потом взяла веник. Марфа говорила: «Без веника баня — не баня». Я начала хлестать себя. Первый удар — по плечам. Больно! Второй — по спине. Еще больнее! Третий — по ногам. Я взвыла и выронила веник.

— Да что ж это такое! Я себя парю или наказываю за грехи⁈