Страница 11 из 16
Действительно, мне должно обождать некоторое время, пока Бласкэс не уйдет, или заставить его уйти: но необходимо остаться втечение часа вдвоем с моим злодеем. Я подожду. Это терпеливое ожидание доставляет мне даже удовольствие: я наслаждаюсь, и, в то время как мы болтаем, смеемся, я щурю глаза на мои три бомбы на полке и на мои три кувшина в углу; я говорю — три — ибо четвертый кувшин мы употребляем для воды.
Я жду два дня. Однако пора кончать. Еще два дня... Наконец Бласкэс сообщает нам, что на следующий день он приглашен на собрание каталонцев.
Завтра! Завтра! О! Безумная бессонная ночь, которую я тогда провел! Обворожительная ночь, полная уверенности! А этот восхитительный день, который последовал за этой ночью; эти часы которые проходили четверть за четвертью по циферблату; когда на колокольне собора раздавался их бой, мне мерещился в звоне их смех Хуаниты и Кармен, напевавших: „сегодня вечером“!
Моя мечта опьяняла меня, как вино. Я без всякого опасения проявлял радость молодого жеребенка, и величественный Эмиль, смеясь против воли, говорил не без презрения.
— „Экий ребенок“!
Ужин прошел весело. За десертом Диэго покидает нас... Наступил час.
— Пойдем в лабораторию, Эмиль, хочешь?
Я увожу свою жертву, которая из вполне законной гордости, идет впереди; я стаскиваю со стола окорок, хлеб, нож; я ощупываю карманы — не забыл ли чего?
Впереди меня двигается он, двигается может быть в последний раз в этот вечер.
Как он претенциозен и смешон, что идет так глупо, без всякого подозрения и указывает дорогу.
Мне хочется прыгать от радости за его спиной.
Мы пришли. Мы в лаборатории. Я снимаю пиджак, карманы которого набиты битком.
— Тебе жарко? Спрашивает он.
— Да, мне жарко.
Мы садимся; я протягиваю ему свой табак: он принимает, набивает трубку, закуривает; я запоминаю, что спички он положил в левый карман жилета. Он курит. Итак, началось.
— Странный вкус у твоего табака.
— Я душу его особыми духами, приготовление которых знаю лишь я... Это табак Вендетты
1
[По испански — месть.]
.
Он пожимает плечами... Никогда Эмиль не привыкнет принимать мои слова в всерьез.
Он продолжает курить. Я наблюдаю за ним. Чтобы его занять, я говорю о „социальных реваншах, о пролетариате, который страдает, о человеческом братстве, об угнетенных, которых мы освобождаем: а так как люди жадно не желают удовлетворить наши требования, то все средства хороши, даже действие насилием, лишь бы достигнуть цели.
Он продолжает курить.
— Мы стучимся в дверь будущего, говорит он.
— Вы стучитесь очень сильно, дорогой Эмиль, и одно меня беспокоит лишь; когда ты бросаешь на улице бомбу, как ты это сделал в Барселоне, ты убиваешь несчастных посторонних людей, наших братьев, жен, детей...
— Тем хуже для них! Я уже говорил тебе, что мне до них нет дела.
— Я хочу, чтобы ты мне это снова объяснил.
— Отдельный индивидум не идет в счет; существует лишь принцип.
— Но индивидум ни в чем не повинен!
— Неповинных нет. Все общество несет круговую поруку, за свои беззакония, как, мы за свои революционные действия. Те, которые подчиняются, уже тем самым солидарны с теми кто их угнетает; в моих глазах они виновны, и даже больше, чем другие, так как они перебежчики, предатели великого дела, близкого всему человечеству.
— Которое страдает?
— Которое страдает...
— И которое ты любишь? Торопись любить его, время уходит. Твоя трубка тухнет.
— Твой табак мне противен.
— Я должен сознаться тебе кое в чем чтобы ты меня успокоил... Я но трус, но я боюсь угрызений совести... У тебя бывают они?
— Нет.
— Перед тобой никогда не вставали привидения несчастных созданий, с вырванными внутренностями или оторванными головами? Они никогда не являлись к тебе ночью требовать у тебя отчета за свое мученичество?
— Какой вздор!
— Я помню одну маленькую девочку, которую видел в Барселоне, лежащей на земле. Вокруг ее шеи обмотались кишки лошади и, даже мертвая она судорожно сжимала в своих кулаках платье матери, у которой больше не было головы. Ты их не заметил?
— Мне наплевать!
— Ты уверен, что они никогда больше не вернутся, уверен?
— Ты мне надоел своими расспросами... Но что это со мной?
Он встает. Я слежу за ним. Он ходит по зале, но ноги у него точно налиты свинцом.
— Эмиль, ты бледен, садись.
Я беру его под руку, и тащу к кушетке; едва я его толкнул на нее, как оп откидывается назад; глаза его мутны: он в моих руках.
— Растянись.
Я подымаю ему ноги; они тяжелы, безжизненны. Он лежит на диване.
— Вероятно, это мой табак Вендетты на тебя так подействовал. Ничего, это пройдет.
Я складываю ему руки на животе: он не протестует. Я спокойно беру свою веревку и связываю ему руки и ноги.
— Теперь ты их увидишь — призраки!
Боясь, как бы Бласкэс не вернулся невзначай, я запираю дверь на ключ.
Наркотик приготовлен так, чтобы усыпить сознание лишь на несколько минут. Эмиль приходит в себя мало по малу.
Он смотрит, как я хожу взад и вперед по зале. Он напрягает память; он припоминает, что я его толкнул, связал, и, быть может, даже... усыпил. Но для чего? Он двигается и старается приподняться но у него еще не хватает сил.
Однако, из предосторожности, я кладу ему на грудь два широких листовых куска свинца: он ищет мои глаза, ему хочется узнать в чем дело. Но, наоборот, я явственно читаю его мысли: он начинает думать; вероятно он думает о какой-нибудь из моих шуток, которые меня веселят, а его шокируют; но он не смеет ничего сказать, боясь ошибиться. Я знаю этого гордеца, его высокомерие и его страх перед всем что может поставить его в смешное положение; я улыбаюсь ему, спокойно отгибая к его плечам свинцовую покрышку. Я имею вид матери, укрывающей свою малютку.
Не двигаясь больше, он следит за мной глазами: он видит, как я беру с полки три бомбы, которые я сам недавно сфабриковал, как я наполняю кислотой трубки и прикрепляю их куда нужно. Работа продолжительная. Я выполняю ее с крайней предосторожностью; времени у меня достаточно.
Если я не ошибаюсь, он пришел в себя уже совершенно. Я систематически избегаю смотреть на кушетку: я работаю как человек, который один в своей комнате, но при этом я не перестаю наблюдать за ним; он все еще неподвижен. Я слышу его дыхание, затрудненное свинцом, лежащим на его груди.