Страница 12 из 16
Теперь он видит, как я беру кувшины и переношу их; он проявляет интерес, он всецело овладел своими чувствами, я это чувствую. Я чувствую также, что он вне себя от бешенства: шутка, объектом которой его сделали, оскорбляет его достоинство, особенно когда она исходит от такой незначительной особы, как я. Он обдумывает, как бы меня наказать, потом, попозже, и эта мысль вызывает у меня улыбку.
Поэтому, у меня очень любезное лицо, когда я подхожу к нему, разворачивая салфетку и говорю, как бы извиняясь:
— Еще две минуты.
Я кладу салфетку на его лицо, но, раз я заговорил, он удостаивает меня в свою очередь и, под своим покрывалом, с гневом кричит.
— Убери это.
— Две минуты еще...
— Эти глупости слишком долго продолжались! Убери это.
Я не отвечаю, так как моя задача требует теперь большее внимания, чем когда-либо: нужно вложить три бомбы в три вазы, и малейшая неосторожность может вызвать катастрофу. Наконец, дело сделано. Мой анархист дышит все с большей трудностью, он пыхтит, но не говорит ни слова; вероятно он считает себя обесчещенным под своей грязной салфеткой, но он сдерживается, хотя и беснуется все больше и больше. Я — в восторге. Я ставлю в художественном беспорядке, посреди лаборатории, три кувшина, содержащие бомбы и четвертый с водой. Там и сям я опрокидываю на пол стулья, табуретку, метлу, палку, большой камень, служивший нам прессом, ступку, ремни и проволоки. Теперь все готово.
Я возвращаюсь к нему и снимаю с него покрывало. Он в бешенстве. Он бросает на меня взгляд полный негодования.
— Ты кончил, наконец?
— Да, я кончил.
— Ты с ума сошел. Развяжи меня.
— Не волнуйся, это бесполезно; сейчас я тебя развяжу, крики же тебе не помогут.
Он покоряется еще раз, но так как мой вид возбуждает его гнев, он поворачивает голову в сторону, чтобы меня больше не видеть.
— Эмиль, мой друг, припомни; я обещал тебе историйку, я обещал тебе ее в Барселоне, в день покушения, да, покушения! Ты тогда бросил бомбу и, под предлогом убить короля, умертвил тридцать пять человек... Между ними находились моя жена и дочь.
— Довольно шутить, говорю тебе.
— Шутить? Я уж больше не шучу Я смеялся от радости вчера, на-днях, в Женеве, от радости, что ты в моих руках, и что я отомщу за них. Вспомни палач! чтобы понять, где ты находишься, что с тобой происходит и произойдет, оживи свои воспоминания. Как я тебя узнал? Благодаря проблеску гения, внушенному ненавистью. Почему я тебя спас? Чтобы сохранить тебя для своей собственной мести. Я — анархист?! я?! И ты этому поверил, ты — болван, дурак, претенциозный болтун, который перестраивал мир и презирал меня, и это в то время, как ты весь, с головы до ног был в моих руках?
Я стою у его изголовья, я наблюдаю за ним; виден только его профиль; брови его нахмуриваются, он усиливается понять, разобрать, чему в моих словах он должен верить; он начинает беспокоиться.
— И, однако у тебя был проблеск разумения? Ты почуял мою ненависть в ту минуту, когда я вырвал у тебя портрет твоих жертв... Вспомни! ты тогда заподозрил, ты почти понял и ты убежал .. Это было умно; но ты имел дело с более ловким, чем ты: я погнался за тобой, и я снова поймал тебя! А теперь, посмотри на них, на милые лица тех, кто больше не существует, но которые всетаки находятся здесь, чтобы тебя судить и наказать. Я обещал тебе призраки? Смотри!
Я протягиваю к нему маленькую рамку, которую он узнает одним глазом, но он отворачивается еще больше, прикидываясь презрительным и пожимает одно плечо.
— Смотри! Прямо в лицо! Проси прощения! На колени!
Его лицо взорвало меня: я не владею больше собой; я срываю с него свинцовые листы, с удвоенной силой схватываю его поперек туловища, стаскиваю с кушетки и ставлю на колени.
Он кричит:
— „Подлец“.
На расстоянии пяти пальцев от его лица я ставлю портреты мучениц.
— На колени, перед ними.
Он больше не сомневается, он все понял. Однако в своем страхе, он с последней надеждой обращает ко мне просительные взгляды.
— Не у меня проси прошения а у них! Говори им, умоляй их, вымаливай у них прощение! Они твои призраки и судьи, а я лишь твой тюремщик! Видишь, как они улыбаются под твоим дыханием. Твое дыхание поднимается к ним, и образует налет на стекле; это твой последний вздох, который я отдаю им.
Он больше не смотрит на меня, всякая надежда покидает его. Он смотрит на рамку, но не видит ее; он думает о себе и чувствует, что погиб.
— Невинные жертвы, которые гибнут на твоем пути, женщины и дети, которых ты убиваешь — ты сам это говорил — нисколько не интересуют тебя. Ты повторял это всякий раз, когда я хотел лишь это слышать, чтобы подогреть свою ненависть. Повтори еще раз, перед ними, если ты смеешь.
Он собирает все свое мужество и, сделав большое усилие, гордо с деланным спокойствием отчеканивает:
— Нисколько.
— Браво! Но ты не обманешь меня своим притворным героизмом; мне известна глубина души твоей и твоя темная трусость. Я видел как в Барселоне ноги подкашивались у тебя от нее. Она тебя отдала в мои руки, помешав бежать, и с ней я запру тебя здесь.
— Я ничего не боюсь.
— Перед галеркой — да, но один? Когда ты будешь задыхаться в течение долгих ночей и дней, превратившихся в ночи, в потемках, один лицом к лицу со смертью, без фраз и без свидетелей, ты больше не будешь ломаться, и ты будешь лишь самим собою, несчастным трусом, дрожащим и стучащим зубами.
Униженный тем, что он на коленях передо мной, он пытается встать, но я его пришибаю к земле:
— К земле! До тех пор, пока не вернешься под землю.
— Подлец! Ты оскорбляешь беззащитного.
— Да, ты говоришь правду и я не краснею. Эта роль мне больше всего Нравится—обходиться с тобой так, как ты обходился с другими, ты, который занимаешься тем, что убиваешь беззащитных людей без угрызения совести! Я делаю с тобой то, что ты сам обдумывал сделал; я делаю это с такими же колебаниями; как и ты, и без всякого, клянусь тебе, стыда. Смерть, которою ты так щедро поражал людей — эту смерть получишь ты, и точно такую же, но с предостережением, которое поможет тебе, разбойник, думать о их судьбе и заставит тебя дрожать за свою собственную шкуру.
— Я ничего не понимаю и не желаю понимать.