Территория падшего князя

Глава 1. Сервис в этом мире ужасен

Первое, что услышал Князь Бездны в новой жизни, был писк.

Ничтожный, наглый, ритмичный писк — где-то слева, на границе слуха. В его прежнем мире за подобный звук в присутствии владыки существо испарили бы вместе с континентом, на котором оно имело неосторожность пискнуть. Здесь же писк продолжался. Более того — судя по всему, он был здесь главным.

Сознание возвращалось медленно, как волны, накатывающие на берег. Сначала пришли ощущения — странные, чужие, непривычные. Тяжесть тела, вдавленного в мягкую поверхность. Сухость во рту. Тихое гудение механизмов. Запах — стерильный, пронизанный нотками химикатов, с далёкой, почти неуловимой примесью цветов. Кто-то принёс в это царство антисептика живые цветы, и запах их умирал здесь так же организованно, как всё остальное.

Затем пришёл звук — тот самый писк, приглушённые голоса, шорох ткани. И наконец Азраэль решился открыть глаза.

Свет ударил по сетчатке с такой силой, что он тут же зажмурился. Попробовал снова — медленнее, осторожнее. Мир постепенно обретал форму: белый потолок, светящиеся панели, аппаратура. Больница. Он видел такие места в воспоминаниях своих жертв.

Азраэль попытался сесть — и немедленно понял, что это было ошибкой. Тело не слушалось. Мышцы превратились в желе, голова закружилась так, что к горлу подступила тошнота. Десять тысяч лет он повелевал материей шести плотностей, а теперь не мог совладать с одной-единственной подушкой.

— Валериан! — женский голос, полный облегчения и тревоги одновременно. — Не двигайся, милый. Ты ещё очень слаб.

Чьи-то руки осторожно придержали его за плечи и помогли опуститься обратно. Азраэль моргнул, фокусируя взгляд на лице склонившейся над ним женщины. Средних лет, каштановые волосы с ранней сединой, покрасневшие от слёз глаза — и в них такая надежда, такая... любовь?

Елена Ревен, — подсказала память. Не его память — того, другого. Моя мать.

— Где я? — произнёс Азраэль и удивился собственному голосу: тонкому, ломкому, ничем не напоминавшему тот громоподобный бас, которым он повелевал легионами.

— В клинике «Новая Жизнь», дорогой, — женщина... Елена... мать... осторожно отвела прядь волос с его лба. — Ты не помнишь? Ты здесь уже три недели. Я поменялась сменами, чтобы дежурить в твоём отделении. Старшую медсестру никто не решился отговаривать.

Азраэль медленно осматривал палату, привыкая к унизительно узкому углу зрения человеческих глаз. Белые стены, медицинская аппаратура, трубки, тянущиеся к его телу. К этому слабому, жалкому человеческому телу.

— Мне нужно... — он запнулся, соображая, что ему действительно нужно. Информация? Энергия? План? — Воды.

— Конечно, солнышко. — Елена тут же наполнила пластиковый стаканчик и поднесла к его губам.

Азраэль хотел было возмутиться подобному обращению — с ним, Повелителем Круга Багровых Теней, как с немощным детёнышем! Но потом сообразил, что сейчас он и есть немощный детёныш. Ну, не совсем детёныш. Подросток, — подсказала память Валериана. — Семнадцать лет.

Вода оказалась восхитительной. Никогда прежде Азраэль не испытывал такого наслаждения от простой жидкости. Тело Валериана было истощено болезнью, и каждая клетка требовала своего. Если бы лорды Бездны узнали, что их Князь способен испытать блаженство от половины стакана воды комнатной температуры, они предали бы его гораздо раньше — из чистой брезгливости.

Когда он утолил жажду, в палату вошёл мужчина — высокий, с короткой стрижкой и внимательными серыми глазами. Виктор Ревен, отец, — вновь подсказала память.

— Он очнулся? — голос мужчины был сдержанным, но в нём звенело напряжение, как в натянутой струне.

— Да, и даже говорит! — Елена улыбнулась сквозь слёзы. — Попросил воды.

Виктор подошёл ближе, и его взгляд — профессиональный, оценивающий — скользнул по сыну.

— Как ты себя чувствуешь, Вал? — спросил он, и Азраэль ощутил укол раздражения от этого сокращения его нового имени.

— Словно меня переехал Левиафан Крайних Глубин, — ответил он прежде, чем успел подумать.

Повисла пауза. Родители переглянулись с выражением замешательства и тревоги.

— ...То есть очень плохо, — поправился Азраэль, выуживая правильные обороты из памяти Валериана. — Всё болит. И голова кружится.

— Это нормально после всего, через что ты прошёл, — Виктор кивнул, но настороженность из его глаз не ушла. — Я позову доктора Лазаря.

Доктор Артемий Лазарь оказался невысоким полным мужчиной с проницательным взглядом и манерами, напомнившими Азраэлю придворных летописцев его царства: та же смесь подобострастия к фактам и полного безразличия к чинам. Он методично проверял показатели, светил в глаза фонариком, прослушивал лёгкие и сердце.

— Удивительно, просто удивительно, — бормотал он, делая пометки на голографическом экране, парящем над планшетом. — Опухоль практически исчезла. Я бы сказал — чудо, если бы верил в чудеса. Но как учёный я обязан найти объяснение.

— Может, это результат нового лечения? — с надеждой предположила Елена.

Доктор покачал головой:

— Нейро-молекулярная терапия была лишь паллиативной мерой. Она не могла вызвать таких изменений. Возможно, спонтанная ремиссия — они случаются, хотя и исчезающе редко. В любом случае нужны дополнительные тесты.

Азраэль слушал вполуха, сражаясь с потоком ощущений. Ему никогда не приходилось иметь дело с человеческим телом изнутри. Сосуществовать — да. Но не быть им. Каждый вдох, каждое движение требовало сознательного контроля. И ещё эти воспоминания, не принадлежащие ему, — о школе, о друзьях, о матери, поющей колыбельную, об отце, показывающем, как запускать воздушного змея...

— Валериан? — голос доктора вернул его в палату. — Ты меня слышишь?

— Да. Просто... задумался.

— Это нормально. Мозг восстанавливается, некоторая спутанность естественна. — Доктор улыбнулся. — Ты помнишь, что произошло? Почему ты у нас?

Азраэль помедлил. Память Валериана услужливо подбрасывала образы: головные боли, нарастающие месяцами; потеря сознания в школе; диагноз; химиотерапия; медленное угасание.

— Опухоль мозга, — сказал он наконец. — Неоперабельная.

— Верно, — кивнул доктор. — А что последнее ты помнишь?

Последним, что помнил Азраэль, было то, как его сущность, запертая в кристалле, ввинтилась в умирающее тело мальчика. Но воспоминания самого Валериана о финале были мутными, как вода в болоте.