Страница 28 из 67
Глава 5. Ночная охота
Окно детской комнаты открылось без единого скрипа — Азраэль потратил на это две минуты и всю свою тысячелетнюю выдержку.
Фиксирую для летописи, — произнёс Осколок. — Ноль часов сорок одна минута. Повелитель Круга Багровых Теней покидает резиденцию через окно детской, в толстовке с капюшоном, предварительно подложив под одеяло подушку. Отмечаю особо: подушку он уложил в форме спящего человека. Навык, отточенный, надо полагать, за десять тысяч лет государственного управления.
«Этому меня научила память Валериана».
Что говорит о покойном больше, чем весь его дневник. Мальчик готовился к побегам, но так ни разу и не решился. Ты доделываешь за него список незакрытых дел, владыка. В этом есть определённая... поэзия.
Азраэль спустился по водостоку, перемахнул через живую изгородь и растворился в тенях улицы. Ночной Нью-Авалон был другим городом: дневная суета сменилась редкими росчерками дронов в тёмном небе, дальним гулом магистралей и жёлтыми островами фонарей, между которыми лежала удобная, обжитая темнота.
Темнота всегда была на его стороне. Приятно было убедиться, что хотя бы это не изменилось.
Чутьё вело его на юг, к Старому Порту, — уверенно, как натянутая нить. Разлом там пульсировал уже отчётливо: свежая рана в ткани мира, ещё горячая по краям. И из этой раны сочилось знакомое — голодное шевеление по ту сторону.
Кто-то уже вышел, — понял Азраэль, ускоряя шаг. — Или выходит прямо сейчас.
Расклад на текущий момент, — деловито начал Осколок. — Твой резерв: два и девять десятых процента. Целостность сосуда: девяносто шесть. Боевые способности: «Чутьё» — бесполезно в драке, «Пожиратель» — работает только по обездвиженной цели. Из наступательного арсенала — школьный рюкзак, оставленный дома, и десять тысяч лет самомнения.
«Ты забыл Тень».
Я надеялся, что ты забыл. Хорошо, поговорим о Тени. Да, твоя родная стихия отзывается — я чувствую её так же, как ты. Но на текущем резерве ты сможешь удерживать теневое лезвие восемь, максимум десять секунд суммарно. Потом резерв уйдёт в ноль, и ты останешься посреди промзоны — семнадцатилетний, безоружный и очень, очень самонадеянный.
«Значит, десять секунд придётся тратить с умом».
Эту фразу я выбью на нашем надгробии. Место уже присмотрел: тихое, у трансформаторной будки, рядом с пудрой.
Старый Порт начался внезапно — город будто устал притворяться живым. Жилые кварталы оборвались, уступив место складским ангарам с провалившимися крышами, ржавым скелетам портовых кранов и бетонным пирсам, о которые лениво толкалась чёрная вода. Пахло солью, мазутом и мокрым железом. Редкие фонари здесь давно проиграли войну темноте и доживали век, мигая, как контуженные.
Азраэль скользил между контейнерами, и с каждым шагом тяга под рёбрами нарастала. За вторым рядом ангаров, на открытой площадке между штабелями ржавых бочек, он наконец увидел его.
Разлом.
Он висел в полуметре над растрескавшимся бетоном — вертикальная рана длиной в человеческий рост, с рваными, медленно шевелящимися краями. Изнутри сочился знакомый свет: не свет даже, а его противоположность, густое фиолетово-чёрное свечение, от которого воздух вокруг шёл рябью, как над раскалённым асфальтом. Края раны дышали. Сжимались и расходились — в ритме, который Азраэль знал наизусть.
Дом, — толкнулось в груди раньше всякой мысли. Уголёк за рёбрами рванулся к свечению, как пёс с цепи.
Отставить ностальгию, — жёстко сказал Осколок. — Посмотри на бетон.
Азраэль посмотрел. И подобрался.
На бетоне, в пятне мигающего фонарного света, отпечатались следы. Трёхпалые, с росчерками когтей, в потёках быстро испаряющейся тёмной слизи. Три цепочки следов. Три размера.
И все три уходили не от Разлома в город — а кругами расходились по площадке. Обходя её. Проверяя.
Шонгары, — определил Осколок. — Охотничья тройка, класс D. Двое рядовых и вожак — судя по глубине отпечатков, крупный. Они вышли минут двадцать назад и не ушли в город. Знаешь, что это значит, владыка?
«Они не ищут добычу. Они держат территорию».
Именно. Разлом нестабилен, но кто-то по ту сторону хочет, чтобы он продержался дольше. Тройку выставили часовыми. — Пауза. — Пересчитываю шансы. Трое класса D против одного класса E. Прямой бой: шансы на победу — тридцать четыре процента. Рекомендация архивариуса: разворачивайся. Рекомендация той части меня, что состоит из тебя: они стоят минимум девяносто единиц эссенции. Я в состоянии внутреннего конфликта.
Азраэль медленно втянул холодный, отдающий железом воздух. Тридцать четыре процента. За десять тысяч лет он не выходил на бой с шансами ниже девяноста — незачем было. Армии, легионы, подавляющая мощь. Он забыл, каково это: считать не дивизии, а секунды.
Выяснилось — где-то глубоко он скучал по этому.
— Осколок, — прошептал он одними губами, отступая за контейнер. — Разбор противника. Всё, что помним.
Шонгар, охотник среднего звена. Скорость — выше твоей втрое. Броня сегментная, слабые точки: горловой стык и ядро под грудной пластиной. Энергоразряд с дистанции — раз в шесть-семь секунд, потом перезарядка. Тактика тройки неизменна тысячелетиями: рядовые давят с флангов и жмут добычу под разряд вожака. И главное, владыка, — то, что помнишь ты, а не я.
«Они всегда заходят справа от добычи».
Строение внутренних каналов. Правый бок у них ударный, левый — жёсткий, неповоротливый. Слева они медленные. Слепые на полсекунды при развороте. Полсекунды, владыка. Вот и весь твой капитал. Полсекунды и десять секунд Тени.
Азраэль огляделся — уже не глазами беглого школьника. Глазами полководца, принимающего рельеф.
Штабель бочек — высота, но ржавая, шумная. Портовый кран — стрела нависает над площадкой, с неё свисает крюк на цепи, толстой, в руку. Лужи — широкие, мелкие, отражающие мигающий фонарь. Узкий проход между двумя контейнерами — шириной в плечи, длиной метров шесть.
Проход, — решил он. — В проходе тройка не работает. В проходе они по одному.
План принят. Вношу уточнение: у нас нет способа заставить их идти в проход по одному.
«Есть. Я».
...Вычёркиваю «конспирацию», вписываю «наживка». Наш список талантов эволюционирует стремительно.
Он вышел из-за контейнера — открыто, в пятно света. И свистнул.