Страница 41 из 74
Я поднялась в комнату, закрыла дверь на щеколду (которой никогда не пользовалась), села на кровать и закрыла лицо руками.
— Я схожу с ума, — сказала я вслух. — Я настоящая параноик.
Но я знала, что не схожу. Я видела его машину. Он следил за мной — издалека, не приближаясь, но следил. И это было хуже, чем когда он стоял под окнами с букетом. Потому что тогда я могла выйти и сказать «отойдите». А теперь он был неуловим. Как тень. Как призрак.
Ира пришла через час. Увидела меня, сидящую в темноте — я не зажигала свет, — и испугалась.
— Олесь, что случилось?
— Он следит за мной, — сказала я, не поднимая головы. — Он ехал за моим автобусом. Я видела его машину в зеркале.
— Может, ему по пути?
— Ему не по пути. Он живёт в другом районе. Ира, пожалуйста, не ищи оправданий. Он следит.
Ира села рядом, обняла меня за плечи.
— Олесь, — сказала она тихо, — может, тебе просто кажется? Нервы, сессия, недосып…
— Не кажется. Я видела. Сегодня утром у киоска. Днём за автобусом. Он везде. Он не подходит, не заговаривает, но он есть. Везде. И это…
Я запнулась, не зная, как описать то, что чувствовала.
— Это что? — спросила Ира.
— Это страшно, — призналась я. — Когда он стоял под окнами с цветами, я злилась. Но когда он просто смотрит издалека — я боюсь. Потому что не знаю, что у него в голове. Не знаю, что он сделает дальше.
— Может, он ничего не сделает, — сказала Ира. — Может, он просто хочет быть рядом. Ты сама запретила ему приближаться. Вот он и держит дистанцию.
— Но зачем тогда ехать за мной⁈ Зачем стоять у киоска? Зачем смотреть?
— Затем, что он скучает, — просто ответила Ира. — Ты запретила ему видеть тебя вблизи. Но ты не запретила ему видеть тебя издалека.
— Это ненормально.
— Это трагично, — поправила Ира. — Парень любит девушку, девушка его боится. Он пытается быть рядом, не нарушая правил, а она воспринимает это как угрозу. Олесь, он не враг.
— Я знаю, — сказала я. — Но я не могу. Я не могу доверять. Каждый раз, когда я вижу его машину, у меня сердце уходит в пятки. Не от радости. От страха.
— Чего ты боишься? Что он сделает?
— Не знаю. Именно этого и боюсь.
Мы замолчали.
Я лежала на кровати, смотрела в потолок и думала. Он не нарушал договорённость. Он не подходил, не писал, не звонил (кроме обычных «спокойной ночи», которые я не могла запретить, потому что они не были нарушением). Он просто был. Везде. Как воздух.
Во вторник он снова был у киоска. Я шла на пары, и чёрный джип стоял на том же месте, с работающим двигателем. Я прошла мимо, не глядя. Но краем глаза заметила, как приспустилось стекло. Только чуть-чуть, на палец. Я не смотрела, но знала — он смотрит на меня.
В среду он появился в библиотеке.
Я сидела в читальном зале, готовилась к коллоквиуму, раскладывала конспекты по «Слову». В зале было пусто — только тётя Галя за стойкой да пара первокурсников у окна. Я переписывала цитаты в тетрадь, когда подняла глаза и увидела его.
Он сидел в дальнем углу, у стеллажа с учебниками по истории. Не за столом, а на подоконнике, с книгой в руках. Той самой — Гончаров, «Обрыв». Он не смотрел на меня. Он читал. Делал вид, что читает.
Но я знала. Он пришёл не за Гончаровым. Он пришёл из-за меня.
Я опустила глаза в тетрадь, но рука не слушалась. Буквы плыли, слова не складывались. Я чувствовала его присутствие — тепло, тяжесть, напряжение, которое разливалось по залу, как чернила по промокашке.
— Олеся, ты чего? — спросила тётя Галя, заметив моё состояние.
— Ничего, — ответила я, вставая. — Мне пора.
Я собрала вещи и вышла из библиотеки, не глядя в его сторону. Но спиной чувствовала — он смотрит мне вслед. Не приближается. Не окликает. Просто смотрит.
В четверг был концерт студенческого хора. Я не планировала идти — не любила эти мероприятия, они казались мне казёнщиной и показухой. Но Ира уговорила: «Там будет наш курс, Семёнова сказала, что отметит присутствующих, это плюс к рейтингу». Рейтинг был нужен для стипендии, так что я согласилась.
Актовый зал был полон. Студенты с разных факультетов, преподаватели, даже несколько родителей. Мы с Ирой сели в третьем ряду, у прохода. Я оглядела зал — знакомые лица, одногруппники, Кристина с подружками, Катя Ковальчук.
И он.
Стас сидел в последнем ряду, у стены. Один. В тёмно-синей куртке, без шапки. Смотрел на сцену — нет, не на сцену. Смотрел на меня.
— Он здесь, — прошептала я Ире.
— Кто?
— Стас. В последнем ряду.
Ира оглянулась.
— Точно. Он. Красивый какой…
— Ира!
— Что? Я просто смотрю.
— Он преследует меня! Он был в библиотеке вчера, сегодня на концерте, завтра будет в аудитории, если я его не выставлю!
— Олесь, он не нарушает правил, — напомнила Ира. — Он просто сидит на концерте. Как и мы. У него есть право.
— Он не студент!
— Университетские концерты открыты для всех. В афише так и написано.
Я стиснула зубы.
Концерт начался. Хор пел что-то про весну, любовь, разлуку. Голоса лились, красивые, выверенные, но я не слушала. Я чувствовала его взгляд на своей спине — там, в последнем ряду. Он смотрел не отрываясь. Я знала, не оборачиваясь.
В антракте я вышла в коридор. Сердце колотилось, в ушах шумело. Я прислонилась к стене, закрыла глаза.
— Ты в порядке? — раздался голос рядом.
Я открыла глаза. Катя Ковальчук стояла передо мной, держа в руке стакан с соком.
— Да, — ответила я. — Просто душно.
— Он здесь, — сказала Катя, и в её голосе не было вопроса.
— Ты его видела?
— Он мой родственник. Я всегда его вижу. Олесь, он пришёл из-за тебя. Ты знаешь?
— Догадываюсь.
— Он не спит ночами. Ира рассказывала. Он пишет ей, спрашивает, как ты, что ела, выспалась ли. Он хочет быть рядом, но боится тебя спугнуть. Поэтому он смотрит издалека.
— Это не метод, — сказала я. — Это пытка.
— Для него — тоже, — ответила Катя. — Он мучается не меньше твоего. Ты хоть представляешь, каково это — любить человека, который боится тебя как огня?
— Я не боюсь его, — сказала я.
— Боишься, — возразила Катя. — Но не его. Себя. Своих чувств.
Она ушла, оставив меня одну в коридоре.
Концерт закончился. Я вышла из актового зала последней — ждала, пока схлынет толпа. Ира ушла вперёд, сказала, что ждёт меня у гардероба. Я шла медленно, переставляя ноги, как в вате.