Страница 55 из 67
Глава 17
Вода — хуже огня. Огонь можно потушить. Воду — нельзя. Она найдёт любую щель, любую трещину, любой путь, чтобы просочиться туда, где её не ждут. Как проклятие. Как чувства. Как он.
Труба лопнула в субботу утром, когда я спала. Я проснулась от звука — не капания, нет. Капание я бы не услышала, я привыкла к нему за тридцать лет жизни в старом доме. Это был звук текущей воды — ровный, уверенный, как будто кто-то открыл кран на полную мощность и ушёл.
— Чёрт, — сказала я, спрыгивая с кровати.
Эдвудс спал на диване — да, диван я починила, неделю назад, потому что спать на стуле было невозможно, а вместе в кровати мы всё ещё не решались. Он вскочил мгновенно — выучка Ордена, наверное.
— Что случилось? — спросил он, уже на ногах.
— Вода.
— Где?
— В подвале? На кухне? Не знаю.
Мы побежали вниз.
Вода текла из стены.
Буквально — из штукатурки, из старой кладки, которую никто не ремонтировал со времён бабки. Струя была тонкой, но сильной — брызги летели в разные стороны, заливая пол, стены, старый ковёр, который я забыла выбросить ещё год назад.
— Это труба, — сказал Эдвудс, осматривая место протечки. — Водопроводная. Старая, ржавая.
— Я знаю. Но я не умею чинить трубы.
— А я умею.
— Ты — лорд. Пиромант. Откуда?
— В Ордене учили всему. Чтобы выжить.
Он уже снимал плащ, закатывал рукава. Я смотрела на его руки — сильные, с ожогами на запястьях, но сейчас они казались почти нежными, когда он ощупывал мокрую стену, искал место, где можно открыть доступ к трубе.
— Молоток есть? — спросил он.
— В сарае.
— Гвоздодёр?
— Там же.
— Ведро? Тряпки? Запасные трубы?
— Ведро — на кухне. Тряпки — в шкафу. Запасных труб нет.
— Придётся чинить то, что есть.
Он вздохнул. Я побежала за инструментами.
Когда я вернулась, он уже разбил штукатурку вокруг протечки. Открылась старая, покрытая ржавчиной труба, из которой била тонкая, но настойчивая струя воды.
— Перекрыть бы воду, — сказал он. — Но я не знаю, где у тебя вентиль.
— В подвале. Там темно и страшно.
— Я не боюсь темноты.
— Я боюсь. Там крысы.
— Крысы боятся огня.
Он зажёг маленький огонёк на ладони — ровный, золотистый, совсем нестрашный. И спустился в подвал. Я — за ним, хотя крыс боялась, но оставлять его одного было ещё страшнее.
В подвале пахло сыростью, плесенью и мышами — не крысами, но тоже неприятно. Эдвудс нашёл вентиль, перекрыл воду. Струя в трубе ослабла, но не прекратилась — в системе оставалось давление.
— Нужно слить остатки, — сказал он. — Будет грязно.
— Я привыкла.
Мы подставили ведро. Вода текла уже не струёй, а каплями. Эдвудс осмотрел трубу — длинная трещина, почти насквозь.
— Запаять можно, — сказал он. — Но нужен металл. И жар.
— Ты же пиромант.
— Мой огонь слишком горячий. Он прожжёт дыру.
— А более холодный?
— Я не умею делать холодный огонь.
Мы помолчали. Он смотрел на трубу. Я — на него.
— Можно приложить кусок металла, — сказал он. — Как заплатку. И прижать чем-нибудь.
— Чем?
— Чем угодно. Рукой.
— Рукой? Ты хочешь прижать горячий металл рукой?
— Не горячий. Я буду держать его на весу, пока он не остынет.
— А если уронишь?
— Не уроню.
Он был уверен. Или делал вид. Я достала из ящика кусок жести — старую банку из-под трав, разрезала ножницами по металлу. Эдвудс приложил её к трещине.
— Держи, — сказал он.
Я прижала заплатку. Он поднёс руку — огонь вспыхнул, жаркий, но короткий. Металл нагрелся, но не расплавился. Края заплатки припаялись к трубе.
— Отпускай, — сказал он.
Я отпустила. Заплатка держалась.
— Похоже, сработало, — сказала я.
— Похоже.
Он повернулся ко мне. Я стояла близко — слишком близко для двух людей, которые не должны были ничего чувствовать. Его лицо было в паутине, в капельках воды. Я — наверное, тоже.
— Агнесса, — сказал он.
— Не называй меня так.
— Агнесса, — повторил он. — Я сейчас… я сейчас упаду.
— Что?
Он пошатнулся. Я схватила его за плечи. Он схватился за меня.
Мы замерли.
Вода капала из трубы. В подвале пахло сыростью. Эдвудс держал меня за талию. Я — за его плечи. Лица — близко. Дыхание — одно на двоих.
Никакого проклятия. Никакой пульсации кинжала. Никаких голосов в голове. Только тепло его ладоней через мокрую рубашку. Только стук его сердца — или моего? — они снова бились в унисон, но теперь не по приказу магии.
— Отпусти, — сказала я.
— Не могу.
— Почему?
— Ноги не слушаются.
— Ты выпил?
— Я не пью по утрам.
— Тогда почему?
Он посмотрел на меня. В его глазах — растерянность. И что-то ещё — то, что я видела в них уже много раз, но каждый раз списывала на проклятие.
— Потому что ты красивая, — сказал он. — Даже в подвале. Даже с паутиной в волосах.
— Ты на меня упал.
— Я не упал. Я почти упал. Ты меня поймала.
— Случайно.
— Не случайно.
Он всё ещё держал меня. Я всё ещё держала его. Тепло разливалось по телу — не магическое, нет. Обычное. Человеческое.
— Эдвудс, — сказала я.
— Что?
— Отпусти. Пожалуйста.
— Не могу.
— Ты должен.
— Я не должен ничего.
Он был прав. Проклятия нет. Договора нет. Только мы. И это странное, пугающее, желанное «вместе».
— Мы можем стоять так вечность? — спросила я.
— Можем.
— Но вода скоро потечёт снова. Нужно проверить заплатку.
— Проверим через минуту.
— Через минуту — уже будет поздно.
— Тогда через тридцать секунд.
Он сжал меня крепче — не больно, но надёжно. Я положила голову ему на плечо. Вдохнула запах дыма и сырости. Закрыла глаза.
— Ненавижу, что мне это нравится, — сказал он тихо.
— Что именно?
— Держать тебя. Стоять с тобой в подвале. Чинить трубы. Всё это.
— Почему ненавидишь?
— Потому что я не должен. Потому что это не проклятие. Потому что я сам выбрал. И это пугает.
Я отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо.
— Знаешь, — сказала я, — я тоже ненавижу.
— Что?
— Что мне это нравится. Твои руки. Твой запах. Твоя глупая забота о трубах.
— Взаимно?
— Взаимно.
Он улыбнулся. Я — тоже. Мы стояли в подвале, держались друг за друга, и вода капала из трубы, отсчитывая секунды.
— Тридцать секунд прошли, — сказал он.
— Да.
— Нужно проверить заплатку.
— Нужно.