Страница 53 из 67
— Я бы купил яд, — сказал он. — Для Ордена. У нас был склад, и мы заказывали у разных поставщиков.
— И ты бы не заметил меня?
— Заметил бы. — Он посмотрел мне в глаза. — Трудно не заметить девушку с рыжими волосами, которая смотрит так, будто хочет отравить весь мир.
— Я не рыжая. Я каштановая с рыжиной.
— Всё равно.
— И я не хотела отравить весь мир. Только жуликов, которые продают поддельные яды.
— У тебя был такой случай?
— Был. — Я рассказала ему про лысого типа с бегающими глазками, который продал мне свекольный сироп вместо экстракта мертвящего корня. Про сто семьдесят монет, про мокрый сапог, про дождь.
Он слушал внимательно. И когда я дошла до того момента, как шла домой и ругалась сквозь зубы, он неожиданно хмыкнул.
— Что? — спросила я.
— Ничего. Просто ты сейчас похожа на себя.
— А раньше я была на кого похожа?
— На кого-то другого? — Он замялся. — На ту, кто боится быть собой.
— Я не боюсь.
— Боишься. — Он поставил бокал. — И я боюсь. Но сейчас — нет.
— Почему?
— Потому что вино развязало язык.
— Ты почти не пил.
— А ты не пила. — Он усмехнулся. — Но это не важно.
— А что важно?
— Что мы говорим. По-настоящему. Без масок.
Я отставила бокал. Повернулась к нему.
— Хорошо, — сказала я. — Без масок. Почему ты ушёл из Ордена?
Он помолчал. Потом сказал:
— Потому что меня попросили убить ребёнка.
— Ребёнка?
— Девочку. Десять лет. У неё был сильный магический дар — она могла зажигать свечи взглядом. Орден решил, что это опасно. Слишком рано. Слишком сильно. Её нужно было ликвидировать, пока она не выросла и не стала угрозой.
— И ты отказался?
— Я сказал, что это бесчеловечно. Мне ответили: «Ты солдат, а не философ». Я повторил: «Я не убиваю детей». И тогда меня вызвал командир. И сказал: «Или ты делаешь это, или ты уходишь».
— И ты ушёл.
— И я ушёл.
— Что стало с девочкой?
— Не знаю. — Он посмотрел в окно. — Я надеюсь, она жива. И что кто-то другой защитил её.
— Ты спас её.
— Я спас свою совесть. Это разные вещи.
— Нет. — Я покачала головой. — Это одно и то же. Потому что совесть — это и есть ты.
Он повернулся ко мне. В глазах — удивление.
— Ты правда так думаешь?
— Правда.
— А ты? — спросил он. — Ты бы смогла?
— Убить ребёнка? Нет.
— А если бы пришлось выбирать между ним и… чем-то другим?
— Не знаю. — Я вздохнула. — Наверное, я бы нашла способ не убивать. Например, отравила бы заказчика.
Он засмеялся. Не усмехнулся — засмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову.
— Что? — спросила я.
— Ничего. — Он вытер глаза. — Просто ты говоришь ужасные вещи таким спокойным голосом.
— Я ведьма.
— Я помню.
— Ведьмы не церемонятся.
— Я заметил.
Он допил вино. Я налила ему ещё. Себе — тоже.
— Твой брат, — сказала я. — Он придёт?
— Наверное.
— Что ты будешь делать?
— Не знаю. — Он покрутил бокал. — Наверное, поговорю с ним. По-человечески.
— Он не поймёт.
— А я не буду объяснять. Я просто скажу: я здесь. Я живу. Ты можешь принять это или уйти.
— Он выберет уйти.
— Тогда он уйдёт.
— Ты готов потерять брата?
— Я уже потерял его. Когда ушёл из Ордена.
— Он не потерян. Он просто выбрал другую сторону.
— Может быть. — Он поставил бокал. — Агнесса…
— Да.
— Ты боишься?
— Чего?
— Что я сделаю что-то, что заставит тебя пожалеть, что ты меня впустила.
— Я уже пожалела.
— Когда?
— На третий день. Когда ты сжёг скатерть.
Он снова засмеялся.
— Это была не я. Это была магия.
— Твоя магия. Часть тебя.
— Часть меня — идиот?
— Да. — Я улыбнулась. — Но идиот, который умеет заваривать ромашку. Почти.
— Я учусь.
— Учился бы на моих ошибках.
— А ты учишься на моих?
— Нет. Я просто их терплю.
— Это уже что-то.
Мы замолчали. Тишина была не той, давящей, как в первые дни после его ухода. А другой — спокойной, тёплой, как плед. Как дом.
— Эдвудс, — сказала я.
— Да.
— Я тоже хочу тебя о чём-то спросить.
— Спрашивай.
— Ты… — Я замялась. — Ты любил кого-нибудь? До меня?
Он посмотрел на меня. Внимательно.
— Нет, — сказал он. — Не любил.
— Совсем?
— Совсем. Были женщины — да. Но любви не было.
— Почему?
— Не знаю. Может, потому, что я боялся. Может, потому, что не встречал ту, с которой можно быть собой.
— А со мной можно?
— Со мной — можно, — поправил он. — Я спрашиваю: со мной можно быть собой?
Он не ответил. Взял меня за руку — нежно, как тогда, на рынке. Посмотрел в глаза.
— Я хочу, чтобы ты была собой, — сказал он. — Даже если ты будешь злиться, ругаться, проклинать всё вокруг. Даже если ты зальёшь меня водой. Даже если ты назовёшь меня капризным ребёнком с огненными рукавами. Будь собой.
— А ты?
— Я буду собой. Злым, усталым, иногда — глупым.
— Договорились?
— Договорились.
Он отпустил мою руку — не резко, как раньше, когда отскакивал от проклятия. А медленно, нехотя.
— Ты не уйдёшь сегодня? — спросила я.
— Не уйду, — ответил он. — Если ты не прогонишь.
— Не прогоню.
Мы сидели до полуночи. Вино кончилось. Чай заварили — мятный ему, ромашковый мне. Кошка пришла, села между нами, как судья.
— Она ревнует, — сказал Эдвудс.
— К кому?
— Ко мне. К тебе. К тому, что мы говорим.
— Кошка не ревнует. Кошка хочет есть.
Я дала ей рыбы. Она ушла на подоконник.
— Агнесса, — сказал он.
— Да.
— Ты заметила, что мы не ссоримся?
— Мы ссорились весь день.
— Это была не ссора. Это был разговор.
— Разговор со скандалом?
— Разговор двух упрямых людей, которые наконец-то перестали бояться друг друга.
Я подумала об этом. Он был прав. Мы сказали всё, что хотели — без колкостей, без защиты, без попыток сделать больно. Просто говорили. О себе. О прошлом. О страхах.
— Это странно, — сказала я.
— Что?
— Что после двух недель проклятия мы наконец-то начали общаться.
— Проклятие мешало.
— Ты думаешь?
— Я знаю. Потому что мы боялись, что каждое слово — ложь. А теперь — не боимся.
Он встал. Подошёл к окну. Кошка не ушла — позволила ему стоять рядом.
— Эдвудс, — сказала я.
— Да.