Страница 9 из 29
«Ладан. Он „приближает божество“. Ты поёшь об этом громко каждый год в песне „Мы, три короля“».
Одри на мгновение задумалась. «Я ещё пою о прыгающих лордах, барабанщиках и куропатке на грушевом дереве, а где они? Если бы ты их туда добавил, это вызвало бы сенсацию».
Появились ещё фары, а затем снова раздался стук в дверь. Собаки, которые успели укрыться в своём ложе у печи «Ага», снова бросились к двери. Это был Алекс де Флур, второй сын Бернарда и его самый нелюбимый ребёнок, в сопровождении Натана Ливерседжа — внука старого егеря, который, оставив свою скромную работу, вел скандальный образ жизни вместе с Алексом в домиках сторожей по обе стороны от ворот парка.
— Что папа хотел? — спросил Алекс.
— Доставили вино и сыр, — ответил Тео.
Алекс заглянул в ящики. — Хм, — сказал он.
— Я срезал немного омелы в старом саду, миссис Клемент, — сказал Натан. — Подумал, что вам, может, понравится.
— Омела! — воскликнула Одри. — Уже много лет её не было! Спасибо!»
Он подошёл к машине и принёс пучок бледно-зелёного паразита с жемчужными ягодами, которые гроздьями висели на ветвях яблонь Чамптона, за которыми уже давно никто не ухаживал.
«Где вы хотите его повесить?»
«Думаю, на главной люстре в холле. Тео, принеси стремянку».
Натан отделил пучок от клубка, ножом отрезал кусок веревки из кармана и — в одном из тех бессознательных проявлений торжественности — все они наблюдали, как он взобрался на стремянку и привязал его к нижней части большого фонаря в холле.
«Как красиво», — сказала Одри.
«Как язычески», — сказал Алекс. «Разве это не было связано с друидами?»
«Кельты, конечно», — сказал Дэниел. «Символ плодородия. Не только у кельтов, но и у греков. Они называли это „дубовой спермой“».
«Когда я была девочкой, мы называли это „веткой поцелуев“, — сказала Одри, — и, думаю, нам всем это больше по душе».
«У меня ещё есть падуб», — сказал Натан. «Хотите немного?»
«Вы так добры», — сказала Одри.
Они разложили падуб вдоль верхних краев картин в гостиной, а также вдоль каминной полки там же и в столовой; Одри с нетерпением собирала рождественские открытки, которые сама же и развесила, поскольку у неё было смутное ощущение, что открытки — это пошло, а зелень — это шикарно. Обычно эта вульгарность её не беспокоила, ведь они с Дэниелом получали так много открыток — у священников это всегда так — и ей казалось, что разложить их на каждой ровной поверхности — это знак популярности. Но завтра к ним в гости приедут лорд де Флур и его семья, и она не хотела, чтобы они сочли её вульгарной. В заключение они уложили падуб поверх портретов предшественников Дэниела, висевших в холле. Тео включил фонарь, и омела отбрасывала свои тени на стены и черно-белый плиточный пол; они отступили назад и полюбовались тем, как лесная растительность вторгалась в лаконичную геометрию приходского дома, что на мгновение напомнило Одри плесень, ползущую по куску чеддера из супермаркета.
«Все сонные танцоры ушли,
Горит лишь одна свеча,
Тенью повсюду скрываются:
Кто-то пришёл и поцеловал меня там».
«Что это, Дэниел?» — спросил Алекс.
«Это „Омела“. Уолтер де ла Мэр».
Он поморщился. «Жутко».