Страница 10 из 29
Глава 3
«Уверен, вы заметили, что этот сезон мира и доброй воли, несмотря на все наши благие намерения, как бы сам по себе подрывает и то, и другое, и, если мы не будем осторожны, он может превратиться в ту самую зону боевых действий, которой нас из года в год развлекают несчастные жители Уолфорда».
Дэниел, стоя на амвоне, оглядел церковь: лица, смягчённые светом свечей, смотрели на него с тем слабым любопытством, которое так хорошо знакомо проповедникам на полуночной мессе. Он надеялся, что его упоминание о сериале «ИстЭндерс», к которому Одри тайно пристрастилась с тех пор, как «Грязный Ден» вручил документы о разводе неверной Энджи среди мишуры унылого Рождества, вызовет хоть капельку интереса, но этого не произошло.
«Иногда мне кажется, что Рождества в сериале „ИстЭндерс“ такие унылые именно для того, чтобы нейтрализовать наши собственные чувства вражды по мере нарастания напряжения. Если они устраивают драку в пабе „Куин Вик“ или швыряют друг в друга подарками вокруг рождественской ёлки, то нам не приходится этого делать.
«Так ли было всегда? Что ж, представьте, каково это было целую жизнь назад для мужчин, возвращавшихся в Чамптон из северной Франции, Бельгии, Галлиполи и Палестины после четырёх лет самой кровавой войны, которую когда-либо видел мир. Некоторым из вас не нужно это представлять, потому что вы это помните — едва-едва. Как звучали тогда рождественские гимны, провозглашавшие мир на Земле и добрую волю ко всем людям? Или вернёмся ещё на несколько поколений назад, в то время, когда королевские войска были разгромлены Кромвелем при Нейсби, а роялисты и парламентарии, порой из одной и той же семьи — некоторые из Чамптона — убивали друг друга на полях и в лесах, по которым мы сегодня гуляем.
«Я слышал, как кто-то в новостях высказал мнение, что сейчас мы разъединены так же ожесточённо, как и тогда. Это преувеличение, но мы едва ли находимся в мире с самими собой, споря по вопросам первостепенной важности, когда на карту поставлены прибыльность предприятий и средства к существованию рабочих. Неудивительно, что Рождество в пабе «Queen Vic» кажется таким захватывающим.
«И посреди всего этого мы поднимаем глаза и видим звезду над пабом, в незначительном местечке, и младенца в яслях, крошечного и беззащитного.
«Две тысячи лет назад Израиль ждал воинственного царя, который избавил бы его от рабства; в 1649 году наши предки отрубили голову королю и провозгласили новый рассвет; в 1918 году, вернувшись с полей сражений, они искали мир, свободный от войны.
«А пришёл младенец, лежащий в яслях, крошечный и беззащитный.
«Крошечный и беззащитный — но являющийся ответом, раз и навсегда, на всю совокупность человеческой глупости и раздоров. Не воин, не пират, не ученый, а Тот, Кто подчиняется самому худшему, что мы можем предложить, и, к удивлению всех поколений, превращает тьму в свет, отчаяние в надежду, тюрьму прошлого — в безграничное будущее.
«Помните ли вы Рождества своего детства? Думаю, помните, как и я, иначе зачем бы вы здесь были? Если именно это побудило вас сегодня вечером прийти в церковь, вновь услышать весть ангелов и, возможно, ещё раз запеть „Hark the Herald…“, то я полагаю, что это не просто ностальгия, прихоть или стремление угодить; это потому, что в самой густой тьме мы видим, как этот свет по-прежнему сияет, и он освещает путь, ведущий нас вместе с пастухами, волхвами и нашими бесчисленными предками к миру и радости.
«Пусть этот свет ярко сияет для вас и тех, кого вы любите, и счастливого и святого Рождества всем. Аминь».
«Аминь», — ответили прихожане; остальные что-то пробормотали и огляделись, пытаясь понять, нужно ли им встать или что-то спеть.
Дэниел сошел с амвона и занял кресло предстоятеля; по обе стороны от него расположились младшие алтарники — Скотт и Мэттью Харлстоны. Скотт уже перерос этот возраст, и его подрясник был коротковат — не хватало добрых шести дюймов, — но он все же вызвался служить на Рождество. Его брат был, по правде говоря, слишком мал, чтобы бодрствовать в столь поздний час, но ради такого исключительного события ему сделали послабление; к тому же он был достаточно юн, чтобы не скрывать своего волнения. После проповеди воцарилась тишина — время, отведенное на то, чтобы слова священника запали в души слушателей, — однако никто, кроме самого проповедника, о проповеди уже не думал.
Мэтью начал ерзать. Дэниел встал. «Давайте встанем и вместе произнесем Символ веры. Слова вы найдёте жирным шрифтом в вашей литургической книжке… „Мы верим в единого Бога, Отца Всемогущего…“»
После службы Дэниел стоял у двери в плаще, пожимая сотни рук и говоря «С Рождеством» столько раз, что слова начали терять свой смысл, и к концу гласные стояли в правильном порядке, а согласные перепутались, хотя, похоже, никто не обращал на это внимания и не замечал.
Одним из последних, кто вышел из тени, был Виктор.
— Привет, — сказал Дэниел. — Я не заметил, что ты здесь. Ты один?
— Да. Для Джейн уже слишком поздно. И для Банни тоже.
— Гены де Флур не славятся тем, что порождают неиссякаемый аппетит к поклонению.
— Полагаю, что нет, — ответил Виктор.
— А ты?
«Мне кажется увлекательным то, чем вы здесь занимаетесь».
«Я никогда не проводил Рождество в Америке, поэтому не знаю, к чему ты привык».
«Не уверен, что смогу тебе объяснить. Моя приверженность религии была номинальной. Для нас это не имело большого значения. По крайней мере, до недавнего времени».
«Это изменилось?»
«Да. С возрастом я стал больше интересоваться… верой».
Дэниел слегка приготовился к тому разговору, который любят вести люди, недавно проявившие интерес к вере.
«Меня поразило, — сказал Виктор, — что вера моих предков, как мужчин, так и женщин, была для них настолько важна, что они пересекли океан, не имея ничего, чтобы обрести новую жизнь в новом мире. Это же нечто, не так ли?»
«Я когда-то проповедовал с той самой кафедры», — сказал Дэниел, — «с которой в XVII веке викарий убеждал свою паству поступить именно так. И они собрали всё, что смогли взять с собой, сели на протекающий деревянный корабль и проплыли сквозь штормы и бури к тому месту, которое мы сейчас называем Массачусетсом. Как и твои предки?»