Страница 11 из 29
«Мы оказались в Нью-Йорке, — сказал Виктор, — хотя раньше он назывался Новым Амстердамом. С возрастом ты начинаешь больше интересоваться тем, откуда ты родом, кем ты являешься. Особенно американцы, потому что мы все родом из других мест. Так что я стал больше интересоваться ими, а это означало, что я стал больше интересоваться верой. Меня это увлекает».
«Исторический интерес?»
«Сначала да, но потом я понял, что хочу принять в этом участие. Так что теперь я участвую, тихонько. Но, если серьезно, это… Наверное, ты уже слышал такое раньше… Это как будто я открыл дверь и вошел в комнату, которая всегда была там, ждала меня. И это моя комната, и я должен постараться жить в ней. Я не очень хорошо это объясняю».
«Я думаю, ты объясняешь это очень хорошо», — сказал Дэниел.
«Я бы с удовольствием как-нибудь обсудил это с тобой, если представится возможность. Это не то, о чём я могу много говорить. Джейн это не нравится. Она считает, что это как гольф».
«Гольф?»
«Да, то, ради чего мужья бросают своих жён».
Дэниел улыбнулся. «Есть вещи похуже, ради которых можно бросить жену».
«Не с точки зрения Джейн. Но я стараюсь, чтобы она была счастлива. Она приедет утром. Банни как бы настояла на этом».
«Тогда увидимся. Может, завтра найдём время поговорить».
«Возможно. Спасибо. И спокойной ночи».
Виктор, за которым следовали последние прихожане полуночной службы, исчез вниз по дорожке, и остался только Нил.
«С Рождеством», — сказал он, когда Дэниел закрыл и запер на засов большую южную дверь.
«И тебе того же, Нил. Спасибо за помощь. Но разве тебе не хочется домой? Уже почти час ночи, а не полночь».
«Я тебе помогу. Что нужно сделать? Я потушил все свечи и собрал богослужебные книги. Они лежат на столе».
«Мне осталось только заполнить регистрационную книгу и приготовить алтарь».
Они прошли по проходу к алтарной части и ризнице священников. В воздухе витал запах сгоревшего ладана и потушенных свечей.
«Что ты собираешься делать с этим?» — Нил указал на рождественский вертеп, где перед яслями, в которых теперь лежал младенец, горела одинокая свеча в стеклянном стаканчике.
«Почему ты её не задул?»
«Я подумал, что это может быть одна из тех неугасимых лампад — вроде той, что горит перед дарохранительницей».
— Твоя догадка оказалась верной, — сказал Дэниел. — Мы оставляем огонь у яслей гореть с полуночной мессы до прихода трёх волхвов.
Они прошли под аркой алтаря и вошли в ризницу, где Дэниел открыл регистрационную книгу и начал вносить цифры. — Как думаешь, сколько у нас было посетителей сегодня вечером, Нил?
— Наверное, сто пятьдесят?
«Сто сорок четыре», — сказал Дэниел, вписывая цифру в соответствующую колонку.
«Это твоё воображение заработало?»
«Это не точная наука. А из этих ста сорока четырёх сколько приняли причастие? Около девяноста? Я отсчитал сто пятьдесят облаток, а осталось больше пятидесяти. Ещё не так давно все бы приняли причастие».
«Что случилось?»
«Просто начало… исчезать. Не мог бы ты повесить эти сутаны и котты?» Скотт и Мэтью оставили свои облачения кучами на полу.
«Именно так я представлял себе Второе пришествие, когда был мальчиком, — сказал Нил, — наша одежда, оставленная кучей позади нас, когда Иисус вознес нас на небеса. Как неловко — парить в воздухе вместе с дамами из хора, все голые».
Пока Нил вешал сутаны и котты, Дэниел наполнил водой и вином два стеклянных кувшина, а затем снял крышку с большого серебряного сосуда и начал наполнять его облатки, которые лежали рядами по сто штук, завернутых в целлофан. «Завтра утром их будет не так много — максимум восемьдесят на главном богослужении. А на более раннем, по-моему, может быть, сорок». Он наполнил меньший серебряный сосуд с крышкой. «Не мог бы ты взять эти чаши и цибории и поставить их на алтарь? Чаши с крышкой?»
Дэниел подошел к Нилу у алтаря и расставил всё с аккуратной точностью, присущей многолетней практике. В завершение он поднял богато вышитую завесу над сосудами, а затем опустил её так, чтобы она покрыла их, образовав почти идеальную симметричную форму. Он прижал передние углы, чтобы завеса лежала аккуратно, и положил сверху бурсу — своего рода квадратный вышитый кошелек, содержащий белоснежную льняную салфетку. «Готово», — сказал он.
«Когда у тебя первая служба?» — спросил Нил.
«В восемь. Потом в половине одиннадцатого».
«Это долгий день, да?»
«Завтра не так уж и плохо, всего две службы, но это на фоне бессонной ночи, рождественских богослужений с колядками, домашних причастий, дел в школе, крупных богослужений в церкви и вызовов. Но в это Рождество у меня пока не было вызовов. По крайней мере, пока».
«Что за вызовы?»
«При смертных постелях. Не помню, когда в последний раз у меня не было ни одного на Рождество. В декабре и январе смертность растёт».
«Как и количество убийств».
«Вот именно».
«Да и на рождественский ужин у тебя дом будет полон гостей», — заметил Нил.
«Мама и Тео об этом позаботятся».
«Ты же будешь вымотан?»
«Да. А ты?» Уже очень поздно».
«Я не на дежурстве. Могу я чем-нибудь помочь завтра?»
«Мне кажется, нам, возможно, придётся задействовать твои запасы терпения. Насколько я понимаю, мистер и миссис Кэбот бывают непростыми гостями, а Бернард в плохом настроении — не самая милая фея».
Нил кивнул. «Интересно, как он справится с ролью гостя, а не хозяина».
«В Чамптоне он всегда хозяин. Но это завтра. Не хочешь выпить на ночь в приходском доме?»
«Нет, я дам тебе лечь спать. Если только тебе не нужна ещё помощь?»
«Не думаю. Я провожу тебя до двери ризницы».
Снаружи образовался иней, который заискрился, когда Нил включил фонарик.
«Спокойной ночи, Дэн», — сказал он и осторожно направился по тропинке.
«Спокойной ночи. И счастливого Рождества».
«Мы уже это сказали», — ответил Нил, не оборачиваясь.
Дэниел прикрыл дверь ризницы, но остался смотреть, как Нил пробирается через церковное кладбище. Свет фонарика падал на надгробия и тисы, отбрасывая мерцающие тени, которые заставили Дэниела вспомнить зловещие рождественские гимны в минорных тональностях о мирре, гробнице и судьбе младенца-царя в яслях, одетого в погребальные одежды и увенчанного терновым венцом. Холод проник через щель, когда он закрыл дверь, и заставил его вздрогнуть.