Страница 6 из 29
Глава 2
В вифлеемском хлеву в этот раз было необычайно людно: детей в Чэмптоне оказалось больше, чем ролей в представлении, поэтому некоторым приходилось делить свою партию с другим ребенком — а порой и с двумя. В этом году было две Марии (в ризнице хора ситуация начала напоминать сюжет фильма «Все о Еве») и два Иосифа, а также целые толпы ангелов, пастухов и домашних животных; к трем волхвам присоединился четвертый, явившийся «на службу» в костюме Дарта Вейдера и со световым мечом в руках.
Но в этих головных уборах из полотенец, наклеенных бородах и мишурных нимбах было что-то такое, что трогало Дэниела — и чем старше он становился, тем сильнее это трогало его. Когда он был моложе и полон энтузиазма, он бы скорчил гримасу при песне «Away in a Manger» из-за её сентиментальности и неудачной фразировки, но теперь она казалась ему трогательной — он полагал, что это как-то связано с восприятием детства с высоты лет, — или, по крайней мере, так было до тех пор, пока не доходили до строчки о «маленьком Иисусе», которая почти доводила его до слёз совсем по-другому.
С братом тоже было непросто. Тео был актером — ныне весьма известным, — и потому, проводя Рождество в Чэмптоне, любил выступать в роли чтеца во время рождественского представления; эту обязанность он исполнял с таким пылом, что Дэниела это втайне раздражало. Библию он читал так, словно это был один из самых фривольных сонетов Шекспира, — пожалуй, слишком уж увлекаясь своеобразной музыкой и непривычной энергией английского языка эпохи Якова I, тогда как Священное Писание — когда бы его ни читали — требует скорее ясности, нежели эмоционального напора. Однажды он продекламировал пророческие слова Иоанна Крестителя с такой зловещей мощью, что последующее явление воплотившегося Бога показалось чем-то блеклым и разочаровывающим.
Сегодня днем он начал с огоньком, так воодушевив актеров, что ангел Гавриил явился Марии с прыжком «звездочка» и выражением потрясенного удивления, которое напомнило Дэниелу Хайлду Бейкер. Каждой Марии было трудно отдать своего младенца другой, один из пастухов заплакал, потому что ему не разрешили съесть пасхальное яйцо, а в хлеву было так много животных — среди них медведи, утки, леопарды и дельфины — что они начали выглядеть так, будто заблудились в чужой сцене и вместо этого должны были бы сесть на Ноев ковчег.
Но разве это не было повторением истории о Ноевом ковчеге? — подумал Дэниел, проявив свой самый пасторский настрой или, скорее, отчаянно пытаясь найти новый подход к проповеди, которую он произносил уже столько раз; разве не всё творение в том хлеву вновь спасается от тьмы и опустошения? Затем Мельхиора стошнило себе на бороду, и Одри удалила его из постановки и передала его бабушке, чьё имя она произносила так, чтобы оно рифмовалось со словом «банан».
Мисс Марч сморщила нос при виде этого досадного изгнания. Она уже несколько раз морщила его, в основном из-за поведения взрослых, которые, как того требовал обычай, сидели в задней части церкви, но потом обнаруживали, что находятся слишком далеко от своих детей, когда те появлялись в роли, и загораживали другим родителям вид на их детей, устремляясь вперед, чтобы помахать им рукой и выразить ободряющую похвалу. У одного папы была маленькая видеокамера, и он принялся снимать событие с той же целеустремлённостью, с какой Роберт Капа снимал высадку в Нормандии. Трем королям, а также Дарту Вейдеру по прибытии пришлось обходить его, поскольку он лежал в проходе, чтобы сделать кадр, и Тео, увидев это с амвона, прервал повествование, чтобы отчитать его, а затем произнес небольшую речь об обязанности зрителей уважать исполнителей и их «буквально священное» воплощение величайшей истории из всех.
А потом, когда комичные сценки и суматоха остались позади, все собрались в конюшне, и вдруг воцарилась тишина. У мисс Марч на глазах выступила слеза, но она решительно взяла себя в руки. Почему это так ее тронуло? «Потому что все мы когда-то были детьми, — подумала она, — стояли с нимбами из мишуры и широко раскрытыми глазами перед тайной, которая никуда не делась и во взрослой жизни — просто стала меньше и отодвинулась дальше». Затем все запели «Тихую ночь»: Катрина Гоше аккомпанировала на гитаре, а один куплет исполнили на блокфлейтах — пусть и не слишком чисто, зато с душой, — и после этого мисс Марч окончательно пришла в себя.
Даниэль произнес благословение.
«Пусть радость ангелов,
восторг пастухов,
стойкость царей,
терпение Иосифа и Марии,
и мир младенца Христа
будут с вами в это Рождество и всегда».
«Аминь», — ответили постоянные прихожане, а родители в спешке хватали шапки, пальто и коляски, и Дэниелу пришлось, если не бежать, то по крайней мере поспешно выбежать из дверей ризницы и обогнуть церковь снаружи, чтобы успеть к крыльцу и попрощаться с уходящими детьми и их родителями, пожелав им счастливого Рождества. Он делал это так быстро, что те часто удивлялись, увидев его там, словно он внезапно оказался в двух местах одновременно.
К нему подошли мать и брат, повторив «парад» семьи де Флур, который они устроили на концерте рождественских гимнов. «До свидания, с Рождеством!» — сказал Дэниел, укутавшись в плащ, чтобы не пришлось ни с кем пожимать руки и не заразиться рождественской простудой, которая сбивает с ног менее опытных священнослужителей. От части этого риска его избавил Тео, который пользовался популярностью как у взрослых — благодаря своей небольшой, но постоянной роли полицейского Генри Хезелтина в дневном сериале «Эпплтри-Энд», — так и у детей — благодаря своему появлению в рекламе, где он гримасничал, глядя на мультяшного персонажа над миской с хлопьями для завтрака, настолько насыщенными добавками, что, по слухам, они могли расплавить ложку. После полудюжины рукопожатий он начал терять силы, сделал что-то вроде пантомимного пожимания плечами, давая понять, что ему нужно быть в другом месте, и исчез. Одри была более выносливой: она вежливо улыбалась мамам и бабушкам, но болтала только со своими подругами, слегка наклоняя голову — жест, который она бессознательно переняла у королевы-матери.