Страница 3 из 29
Пора отправить его на пенсию, подумал Дэниел; пора попросить кого-нибудь пожертвовать новое трио, которое можно было бы расставить вокруг яслей, не вызывая подобной критики. Он знал, что не стоит выносить этот вопрос на обсуждение приходского совета, который немедленно вскочил бы на ноги от этой критики, защищая традиционный набор лишь потому, что это был традиционный набор, а изменения — это всегда плохо. Нет, лучше, если с ним случится несчастный случай.
— Дэниел? — Нил появился в дверном проеме. — Я сделал это.
В алтаре огни на елке сияли немигающим белым светом.
— Что бы ты ни делал, не трогай их, — сказал Нил. — Синхронизировать их сложнее, чем «Последнюю ночь Промс».
— Я оставлю их включенными, — сказал Дэниел, доставая маленький блокнот с стикерами «Post-it» и фломастер, которые он хранил в одном из вместительных карманов своей сутаны. «НЕ ТРОГАТЬ», — написал он заглавными буквами и приклеил записку к блоку управления. «Может, займёмся хлевом?»
Боб Эчерч принес из сарая декорацию в виде хлева; там она хранилась вместе с газонокосилкой, шестом для майских хороводов и гирляндами Королевы мая — изрядно поблекшими и потрепанными за сорок лет, что они провели, развеваясь на ветру. Конструкция была разборной, что позволяло хранить ее в плоском виде, однако сборка напоминала возню с комодом работы Чиппендейла «Диана и Минерва»: секрет этого процесса был известен лишь Бобу, который ревностно его оберегал.
Хлев стоял к северу от арки алтаря, пустой, с небольшим количеством соломы, разбросанной по полу, и пустыми яслями посередине. Ряд светильников, скрытых под двускатной крышей, освещал рождественский вертеп, который вскоре должен был занять это место.
Дэниел и Нил вместе собрали остальных персонажей, ожидавших установки: Марию и Иосифа, пастухов, вола и осла, а также несколько пушистых овечек — не входивших в оригинальный комплект, но добавленных еще в шестидесятых годах давно ушедшим учителем воскресной школы (который одно время подселял к ним еще и смешную куклу-гнома и чучело совы, пока те не были в итоге убраны).
Вместе они расставили их по кругу вокруг яслей, подстраивая их так, чтобы линии взгляда были правильными, после того как Дэниел заметил, что Мельхиор смотрит не на Младенца Христа, а на вола — или, вернее, на место, где должен был находиться Младенец Христос.
— А где же Младенец Иисус? — спросил Нил.
— Бамбино появляется только на полуночной мессе.
— Бамбино?
— Младенец Иисус — по-итальянски. Это причуда высокой церкви, от которой я пока не смог избавиться».
«Просто один бамбииинооо…»
«Он здесь». Дэниел достал сверток из пузырчатой пленки и газет, в котором находилась гипсовая фигурка младенца Иисуса, удивительно белого и светловолосого для уроженца Ближнего Востока — ещё одна аномалия, которую следовало исправить. «Нам нужно положить его в безопасное место до его торжественного появления».
Он оглядывался в поисках подходящего места, когда вдруг дверь из ризницы распахнулась. Два рыже-коричневых существа, гладких, как выдры, ворвались в алтарь и стали бегать кругами вокруг ног Дэниела, пища от возбуждения и виляя хвостами.
«Космо! Хильда! Как вы сюда попали?»
Уходя в церковь, он оставил такс из дома священника на кухне; они скулили у задней двери, недовольные тем, что их не берут с собой на утреннюю службу. «Сидеть!» — скомандовал он. — «Сегодня сочельник», — словно этого было достаточно для объяснения. «Хороший мальчик, хорошая девочка!» — ласково приговаривал он, переходя на тот «сюсюкающий» тон, который не использовал больше ни с одним живым существом на свете.
За ними вошла его мать, Одри, в фартуке, настолько засыпанном мукой, что, когда она его поглаживала, от него поднимался что-то вроде небольшого облачка дыма. «Дэниел!» — сказала она. «Срочно!»
В полумиле отсюда, в Чамптон-Хаусе, расположенном в центре парковой зоны, отделявшей его от остальной части деревни, лорд де Флур и достопочтенная Онория де Флур, любимица из его троих детей, сидели по разные концы великолепного обеденного стола в зале Руднам, названном в честь поместья де Флур в Норфолке и украшенного картинами с изображением ценных короткорогих коров одного из прежних лордов де Флур. Стол, за которым при полном раскладывании на пять подставок могли разместиться пятьдесят человек, в данный момент был убран до минимальной длины, чтобы гости за завтраком не чувствовали себя изолированными в его середине. Справа от Бернарда сидела бледная женщина с безупречно уложенными волосами цвета натурального меда, одетая — или, вернее, переодетая — в розовый костюм в тонкую полоску от Билла Бласса и с гораздо большим количеством украшений, чем подобает для завтрака. Она пыталась сдержать гримасу. Напротив нее сидел мужчина, который, как было видно, когда-то был красавцем, хотя набранный им вес сгладил его прежнюю четкость черт и симметрию. На нем был твидовый костюм из трех частей, который выглядел так, будто американец посчитал бы его стандартной униформой для зимнего визита в английскую загородную усадьбу. Однако весь образ портила пара мокасин, которые торчали из-под отворотов брюк так же не к месту, как клоунские туфли на ногах коронера. Его волосы — блестящие и черные — тоже казались неуместными, слишком неподвластными годам, которые состарили всю остальную его фигуру.
Эта дама была двоюродной сестрой Бернарда, Джейн, которая выросла в Руднаме, уехала оттуда при первой же возможности, вышла замуж за представителя светской тусовки в Лондоне, затем вышла замуж во второй раз за представителя ещё более светской тусовки в Нью-Йорке и теперь жила с мужчиной, сидящим напротив неё, — своим третьим мужем, Виктором Кэботом, — на Верхнем Вест-Сайде, «между Колумбусом и Амстердамом», что заставляло Бернарда думать скорее о галеонах, чем о коричневых каменных домах. Она приезжала на Рождество в Чамптон раз в пять лет, или примерно так, чтобы провести время со своими английскими кузенами и освежить в памяти величие и древность своего наследия. Это также должно было напомнить её мужу о том, какую огромную удачу он имел, когда она согласилась стать его женой — жемчужиной, не имеющей цены, или почти не имеющей цены. Джейн никогда не была девушкой, с которой легко было ужиться.
Она кривила лицо, потому что Бернард, или Банни, как она одна его называла, пригласил их присоединиться к семье в их церковной скамье в рождественское утро.