Страница 27 из 29
Огонь в гостиной почти погас, когда Тео и Одри, теперь придя в себя, устроились перед телевизором. Нил и Дэниел удалились в кабинет. Они сидели друг напротив друга: Дэниел в своём кресле, Нил на «Диване слёз», а Космо и Хильда свернулись калачиком по обе стороны от него. Нил настоял на том, чтобы налить им обоим по рюмке «Бейлиса» из бутылки, которую он принёс для праздника.
— Как думаешь, она знала о дубинке? — спросил Нил.
— Да, а ты как думаешь?
— Думаю, да. Как думаешь, она хотела его убить?
— В лучшем случае это невероятная опрометчивость, — сказал Дэниел. — В худшем — чрезвычайно изощренное убийство.
— Зачем ей было его убивать?
«Не знаю. Конечно, есть бесчисленное множество супружеских пар, которые к закату в Рождество испытывают убийственные порывы, но лишь немногие им поддаются».
«Деньги?» — спросил Нил.
«Думаю, это вполне вероятно, хотя Виктор вряд ли был скупым. Возможно, у неё на примете есть другой мужчина. Алекс говорил, что она всегда выходила замуж за более состоятельных мужчин. Начала с пэра, у которого была конюшня в Мейфэре, бросила его ради банкира с домом из коричневого камня на Верхнем Вест-Сайде в «свингующие шестидесятые», бросила его ради Виктора, который унаследовал целый кусок Верхнего Вест-Сайда, а теперь?»
«Может, где-то валяется какой-нибудь свободный Кеннеди? Рокфеллер? Вандербильт?»
Дэниел пожал плечами. «Онория бы знала».
«Я оставлю тебе право продолжить это расследование, если ты не против».
Дэниел сделал глоток своего «Бейлиса». «О боже, это как жидкий пудинг».
«Тебе нравится?»
«Пока рано судить. Если это убийство — а это довольно смелое предположение — то ей удалось уйти от наказания, не так ли?»
«Вероятно», — сказал Нил. «Трудно представить, как какие-либо обвинения могли бы устоять. Если, конечно, её не угрызения совести не заставили бы признаться, желательно мне, а не тебе».
«Не думаю, что кому-то из нас придётся об этом беспокоиться».
Они сидели в тишине, нарушаемой лишь лёгким храпом Хильды и периодическим стуком из водопровода приходского дома, не привыкшего к такой высокой нагрузке со стороны котла, который Одри щедро растопила для праздничного ужина.
«Большинство убийств остаются безнаказанными, не так ли?» — сказал Дэниел.
«Да. Большинство убийств остаются нераскрытыми».
Дэниел кивнул. «Падение. Несчастный случай у реки. Минутное невнимание при приеме лекарств».
«Недоразумение с перцовым баллончиком».
«Да, именно».
«Разве кровь убитых не взывает с земли?» — спросил Нил.
«Иногда. Но, по-моему, большая часть просто незаметно впитывается в верхний слой почвы».
«И на этом всё?»
«Нет», — ответил Дэниел. «В конце концов, мы все отвечаем перед Богом. Но я бы так и сказал, не правда ли?»
«А как же Джейн Кэбот?»
«Она тоже; виновна она или нет, в конце концов всё выяснится. Но, думаю, нам, возможно, придётся дождаться её появления перед Судьёй всего сущего, а не перед судейской скамьёй Браунстонбери».
В конце того незабываемого рождественского дня Джейн наконец осталась одна. Бернард поселил её в спальне «Китайский шёлк» — её любимой — с ванной комнатой по соседству, предназначенной исключительно для Каботов, но она устроила миссис Шорли целую сцену, потому что терпеть не могла холода и хотела, чтобы в спальне развели огонь. Прошло уже немало времени с тех пор, как там в последний раз разжигали огонь, и миссис Шорли сказала, что если камин будет дымить, это может испортить то, что осталось от потрепанных шелковых занавесей, которые выцветали и изнашивались еще со времен правления Георга I. Джейн ничего не ответила, но улыбнулась своей самой стальной улыбкой, и миссис Шорли с неохотой разложила и разожгла огонь, но с оговоркой, что в наши дни нет персонала, который мог бы поддерживать огонь, поэтому Джейн придется заботиться об этом самой. За ночь огонь погас, а потом миссис Шорли вызвали по делу, и теперь в топке лежал лишь пепел. «Мы — всего лишь прах и пепел», — подумала Джейн и задрожала.
В комнате было холодно. Она про себя прокляла свою родину с её ужасной сантехникой, бесконечными неудобствами, теснотой и налогами, но это только раздражало её. Она решила спуститься на кухню, если, конечно, сможет вспомнить, где она находится, и приготовить себе горячее молоко, чтобы запить валиум. Это поможет ей пережить первую ночь вдовства.
Она надела меховой плащ и пару кашемировых тапочек, взяла сумку — классическую «Шанель» из стеганой бежевой ягнячьей кожи, подарок Виктора на день рождения — и спустилась по парадной лестнице. Прихожая освещалась лишь огнями на рождественской ёлке, и в этом пустом пространстве их свет выглядел скорее зловеще, чем уютно. Она нашла вход в подсобные помещения и осторожно прошла по коридору, ведь кашемировые тапочки на замшевой подошве не идеально подходили для линолеума.
На кухне она достала из холодильника пинту молока и налила его в молочницу, настолько старую, что на дне образовалась патина, словно оставшаяся с доисторических времён. Она поставила её на конфорку и ни о чём не думала, пока молоко не начало пузыриться по краям. Она перелила его в кухонную кружку, оставила грязную молочницу в стороне, чтобы кто-нибудь другой с ней разобрался, и села за простой кухонный стол. Она сделала глоток молока — оно было слишком горячим — поэтому оставила его остывать и расстегнула сумку, чтобы достать валиум. Две таблетки по десять миллиграммов, решила она, учитывая обстоятельства.
В сумке, рядом с таблетками, было ещё что-то, и она достала это тоже и положила на стол перед собой. Она вынула таблетки из блистера, положила их на язык, сделала глоток молока — и проглотила. У неё было примерно двадцать минут, прежде чем она почувствует эффект; она хотела успеть лечь в постель до этого, и сначала ей нужно было сделать ещё одну вещь.