Убийство под омелой [ЛП

Глава 4

Дэниел проснулся, чтобы встретить рассвет Рождества. Он лёг спать в два часа, а сейчас было уже шесть. Четыре часа сна — и он чувствовал себя вялым. Он спустился вниз, выпустил собак пописать и остановился у задней двери. Свет постепенно поднимался над горизонтом и окрашивал заснеженные поля и леса в лимонно-желтый оттенок. Снега сейчас не было, но это было своего рода «белое Рождество», и церковь выглядела так величественно, укутанная в нечто похожее на вуали из марли — так на неё осела пушистая пелена инея. Его дыхание образовывало облачка в морозном воздухе, а собаки не задержались на патрулировании сада и сразу же вернулись в свою постель рядом с печью «Ага».

Кухня напоминала церковный зал, захваченный благотворительной акцией «Кризис на Рождество»: кастрюли и сковородки с крышками стояли на всех поверхностях; на кухонном столе лежали неаккуратно завернутые подарки — Тео подошёл к этой задаче скорее как грузчик, чем как продавец. На полу валялись покрытые фольгой противни, обрывки пергамента для выпечки, а посреди кухонного стола лежал рождественский блокнот Одри, помятый от многолетнего контакта с пролитыми жидкостями, страницы которого выпадали и вставлялись обратно. «Где-то там, — размышлял он, — должен быть её рецепт хлебного соуса», и на мгновение ему пришла в голову мысль поискать его, словно фон Тишендорф, просматривающий пачки рукописей в монастыре Святой Екатерины на Синае в поисках Евангелия от Луки IV века. Он остановил себя, отчасти потому, что это показалось бы немного нечестным, и он не хотел начинать этот торжественный и святой день с чего-то подобного, а отчасти потому, что чем дольше он оставался на кухне, тем сильнее становилось искушение откусить кусочек пирожного с мясным фаршем — их оставались десятки, остывающих на противнях.

Он был голоден — он всегда был голоден, когда был занят, — но никогда не ел до восьмичасовой службы, соблюдая старую дисциплину не употреблять ничего перед Святым Причастием. Однажды ему пришло в голову, что беспокоиться о том, что преображенный Иисус, попав в его желудок, обнаружит там полупереваренное вареное яйцо, — это немного странно, но он не придавал этому большого значения. В этом и заключался смысл дисциплины: автоматизировать рутинные дела, чтобы можно было сосредоточиться на таинственных вещах.

Тайны восьмичасового Святого Причастия были обнадеживающе прочными. Бернард, который, если приходил в церковь в обычное воскресенье, скорее посещал службу в восемь, чем в половине одиннадцатого, настаивал, как покровитель на использовании «Книги общей молитвы» — «Если это было достаточно хорошо для Генриха VIII, то это достаточно хорошо и для меня», — говорил он, хотя это не имело никакого отношения к Генриху VIII. Дэниел на самом деле использовал редакцию 1928 года, основанную на редакции 1662 года, что, строго говоря, было не совсем правильно, поскольку парламент отклонил её — один из наиболее ярких примеров того, как Англиканская церковь сама попирает свои собственные традиции. Дэниелу это нравилось. В ней сохранилось многое из красоты и таинственности оригинала, но были исключены более сложные тексты, такие как «плотские страсти и желания людей, подобные диким зверям, лишенным разума», которые на свадьбах неизменно вызывали покраснение, тревогу или хихиканье в зависимости от состава собравшихся.

Эти соображения не занимали умы небольшой, но неукоснительно верной общины, которая приходила на раннюю службу и лишала его двух часов драгоценного сна каждое Рождество.

«О Боже, наш Отец, Слово Которого пришло к нам в Святом Младенце из Вифлеема: даруй, чтобы свет веры озарил наши сердца и сиял во всех наших словах и поступках; через Него, Который есть Христос Господь».

«Аминь», — отвечала община и уходила через полчаса после прибытия, не успев спеть ни одного припева «The First Nowell», ибо служба в восемь часов всегда читалась, а не пелась.

В половине одиннадцатого последовало главное богослужение — Святое Причастие, которое Дэниел называл «Причастием фермеров». В тех краях существовала традиция, согласно которой фермерские семьи приходили в церковь в Рождественский день, а не на полуночную мессу, ибо, несмотря на поверье о том, что в полночь в канун Рождества животным даруется дар речи, они не могли отличить Рождественский день от четырнадцатого воскресенья после Троицы и нуждались в доении и кормлении в обычное время. Традиция также требовала, чтобы они одевались так, как только фермеры умеют — в свои лучшие воскресные наряды: мужчины — в твидовые костюмы под поношенными куртками «Барбур», женщины — в шляпы и перчатки, а их дети — как миниатюрные копии родителей. Это было словно 1950-е годы пришли в церковь.

Именно на эту службу ходил и Бернард — на Рождество и на Пасху, когда от него ожидалось, что он будет вести себя по-сеньорски у входа перед арендаторами и соседями. Де Флуры сидели немного в стороне на семейной скамье, имевшей собственную дверь, бархатные подколенные подушки и выход к семейным гробницам позади, предвкушая в загробной жизни такое же отличие, как и в этой; но если таковы были их ожидания, то первое знакомство с раем, если бы оно состоялось, наверняка обернулось бы разочарованием. Даниэль однажды затронул эту тему в разговоре с Бернардом, на что тот раздражённо ответил: «В доме Отца Моего много обителей», — словно это было доказательством из Священного Писания того, что его права и привилегии сохранятся и в загробной жизни.

Сегодня скамья была заполнена больше, чем обычно; к Бернарду, одетому, как фермер, тоже в свою лучшую воскресную одежду, присоединились Онория в джинсах, сапогах и кашемировом шарфе, что придавало ей великолепный вид, и Алекс в джинсах, сапогах и кожаной куртке, что делало его похожим на посетителя Камденского рынка. Там были также кузина Джейн и Виктор; она была одета как Нэнси Рейган на День Благодарения, а он — в том же твидовом костюме, что и вчера, который выглядел ещё более неуместным среди фермеров, потому что он слишком старался выглядеть уместно. Эта неловкость вновь проявилась, когда он попытался присоединиться к остальным. Возможно, он и начал заново открывать для себя веру своих отцов, но по-прежнему не был уверен, когда нужно вставать, а когда садиться, держал сборник гимнов вверх ногами и задом наперед, а в песне «O Little Town of Bethlehem» пел строку «how silently, how silently» уверенным фортиссимо, когда все остальные переходили на пианиссимо. Он встал, когда Бернард поднялся, чтобы прочитать отрывок из Писания, и снова сел с легкой театральностью, словно это было задумано заранее.