Кадры из прошлого

Она вдруг вспомнила, как в юности на танцплощадке познакомилась с курсантом, которого тоже звали Сергеем. А сама назвалась чужим, редким именем. Понятно, что это был совсем другой человек. И понятно, что тогда было много опрометчивых ошибок наделано, и много лишнего и глупого, но ведь это была ее юность, а значит, прекрасная пора, о которой сохранились самые теплые воспоминания.

— Меня Любой зовут.

Сергей растерянно оглянулся на заросли.

— Я бы нарвал тебе цветов, — он смущенно пригладил коротко стриженные волосы, — если хочешь. Но я так не люблю, когда их срывают. Они растут, такие красивые.

— Нет-нет, не надо, — поспешила отказаться Люба, — я тоже считаю, пусть цветут и всех радуют.

— Может, хочешь прогуляться? В клуб, например? — военный смущенно кашлянул.

— Пойдем, — Люба подошла поближе и взяла его под руку.

Оказавшись в непосредственной близости от нее, Сергей сначала было смутился, но быстро осмелел. И даже спросил:

— Как твоя фамилия?

— Курилова.

— Ну, значит, будешь Паршинцева. Потому что мы скоро поженимся.

«Вот так, — подумала Люба, — шла себе домой, и встретила, кого надо».

Вскоре показались огни клуба. «Ты рядом, ты рядом со мной, дорогая, но все ж далека, как звезда», — донесся бархатный голос известного певца. Непостижимым, волшебным образом вмиг вся жизнь, все окружающее, поменялось в глазах Любы. Еще минуту назад она размышляла о неразрешимых проблемах, а теперь чувствовала сильное плечо, и все мысли повернулись в спокойное русло, к покою и безмятежности.

Время шло, Сергей спокойно и уверенно вписывался в ее жизнь. На второй день он уже знал всех ее родных. На третий починил забор и помог по хозяйству Наталье Степановне. Тимофей Иванович, удивленно наблюдавший за ним весь день, к вечеру вынес свой упрямый вердикт:

— Не казак!

— Ну и что же? — возразила ему жена. — Зато помощь и поддержка нашей дочери.

Сергей не обратил на фразу «не казак» никакого внимания, будто не слышал. С Любой они теперь виделись каждый день. А когда случались у него авралы на службе, он прибегал хотя бы на несколько минут, чтобы просто ее увидеть.

Потом стали подрастать маленькие двойняшки Ира и Галя, а Анфисе Кирилловне пришло время выходить на работу. Сергей и здесь не остался в стороне и все свободное время с удовольствием нянчился с малышками.

А потом нежданно-негаданно его перевели служить во Владивосток.

Лондоко, февраль 1959 года

Первое, что видела Люба, входя по утрам в школу, — была деланно-сострадательная физиономия технички тети Клавы.

— Э-эх, жених-то тю-тю, — едва скрывая злорадство, качала женщина головой, — уеха-ал и носа не кажет. Ты бы хоть кому-то угол сдала, все полегче бы стало. Или вышла бы уже за свекра моего. А что, ему всего восемьдесят, он еще хоть куда. А то смотреть жалко. Одна, как перст! Бедствуешь!

— Я не одна и не бедствую, — бросала в ответ Люба и шла в учительскую с гордо поднятой головой.

Елена Ивановна, само собой, после каждого педсовета подбрасывала шпильку:

— Ой, кажись, Любовь Тимофеевну опять жених встречает с работы. А нет, ошиблась я. Ну надо же, какая жалость! Такого хорошего человека и упустили.

Анфиса Кирилловна, вся пунцовая от возмущения, подталкивала Любу в бок:

— Ты чего молчишь? Они так и будут, как вороны, клевать тебя.

— Да и пусть, — Люба давно привыкла не обращать внимания, дабы своим возмущением никого лишний раз не радовать.

И вот однажды, тихим мартовским вечером, она вернулась домой, сокрушенно разглядывая грязные после весенней распутицы сапоги. Жаль, хотелось просто лечь и отдохнуть после тяжелого дня, а надо сначала озаботиться чисткой обуви.

Бросив сапоги в сенях, она прошла в комнату и вдруг заметила лежащее на столе письмо. Обернулась на Сережу:

— Почтальонша приходила?

Тот кивнул.

Письмо было от Сергея.

«Любочка, я ходил к командиру части, он разрешил мне привезти тебя с целью женитьбы. Так что собирайся и приезжай. Телеграфируй, какого числа и во сколько тебя встретить».

Обычный тетрадный листок с выведенными чернилами буквами затрясся в ее руке. Дальше она читала, местами не понимая смысла, не разбирая букв. Неужели ее жизнь настолько круто меняется?

Игоря, как обычно, дома не было. А Сережа, приоткрыв от удивления рот, наблюдал, как мама весь вечер ходит из угла в угол, то и дело останавливается и вновь перечитывает письмо.

— О-о, — вдруг остановилась она посреди комнаты, — а сколько времени? Я же не обувь не почистила, ни чайник не согрела! Сережа, ты голодный, наверное? И все молчишь, никогда ничего не скажешь!

Но тут распахнулась входная дверь и, как вихрь, ворвался Игорь.

— Сережа, одевайся, быстро! Мам, мы идем к тете Наде, у нее сегодня такие блинчики обалденные!..

Директор приходил в школу рано, поэтому Любе долго дожидаться его не пришлось.

— Виктор Илларионович, я к Вам, — Люба вошла в кабинет и тщательно закрыла дверь. Очень не хотелось, чтобы кто-то услышал их разговор.

— Проходи, Любовь Тимофеевна, — директор снял теплый тулуп и сел за свой стол, — что-то случилось? Ты какая-то сама не своя.

Женщина молча показала ему письмо со штемпелем воинской части Владивостока.

— Случилось, Виктор Илларионович. Я уезжаю. Навсегда.

— Что? — глаза директора округлились. Он привстал за своим столом, протягивая руку к письму. — Тебя кто-то вызывает? В другой город? В городскую школу позвали? Не пойму ничего. Объясни толком!

— Замуж я выхожу, — спокойно ответила Люба, — а жених в другом городе, вот к нему и уезжаю. Пришла предупредить. Надо срочно просить, чтобы нового учителя прислали…

Но директор, не дослушав, упал на свой стул и заливисто расхохотался.

— Замуж? Ой, ну ты насмешила, Любовь Тимофеевна! Сядь. Сядь и послушай меня.

Люба послушно села на стул.

— Слушаю, Виктор Илларионович.

— Люба, — он положил уцелевшую руку на стол, — послушай меня, я плохого тебе никогда не посоветую. Прежде всего посмотри на себя. Да-да, посмотри и вспомни, сколько тебе лет.

— Да я помню, — нахмурилась Люба, — в этом году тридцать шесть будет, и что?