Кадры из прошлого

Пока Дима, нахмурившись, разбирал каракули, начальник закурил папиросу и принялся недовольно ворчать:

— Эх, Курилов-Курилов, то ты план перевыполняешь, а то такие бумажонки на тебя приходят. И, главное, второй раз уже. Ладно, первый раз донос пришел, так там ты в работе больно уж отличился, не стали на анонимку внимание обращать. Но сейчас-то второй раз уже! Ты хоть понимаешь, что теперь это так не пройдет? Как пить дать, инспекция из города приедет. И вот что, скажи на милость, нам делать? Как тебя покрывать? Отец твой столько лет здесь работает, и братья, и мы их уважаем, но…

У Димы тоже невольно задрожала рука, и лист бумаги трясся, как девичьи ленты на ветру.

Строки были выведены неуклюжим, нарочито измененным почерком. Каракули, похожие на следы раздавленного комара. Самая жуткая в своей подлости — анонимка, потому что лица своего не показывает, а удар целит в самое горло.

«Водитель Курилов Никодим Тимофеевич регулярно поддерживает связь с дезертирами. Ездит к ним в тайгу, тайно привозит продукты и ведет антисоветские разговоры. Помогает им готовить побег за границу».

— Да что вы, Петр Ильич, — выдохнул Дима, чувствуя, как под ватником взмокла рубаха, — какая тайга, какие дезертиры? Сами знаете, был один дезертир в нашей части, так его медведь там и загрыз. Сразу же. А больше никто и не сбегал. Нет там никого, да и я бы не поехал. Зачем, чтобы меня там медведи или тигры сцапали? И я в советской школе воспитывался, в жизни не стал бы таким помогать! У нас знаете, какая учительница была строгая!..

Тут Дима осекся. Глотая горький ком в горле, еще раз внимательно перечитал текст анонимки. Почерк. Его старательно меняли, выводя кривые линии. Но он узнал и нажим, и наклон. В голове зашумело, как в работающей пилораме. Ох, этот почерк, и этот менторский наклон! Сколько нормальных людей из-за него наплакались в школьные годы!

Дима резко развернулся к двери, краем глаза заметив, как директор бухнулся на свой стул, что тот скрипнул под его тяжестью.

Хорошо, что он не выключил мотор «ЗИЛа» — прогревать и заводить не нужно. Вскочил в кабину и помчался в сторону школы.

Всю дорогу перед ним стояло это бледное, будто вечно мерзнущее, лицо. Эти вечно поджатые тонкие губы. И острый взгляд выцветших серых глаз, которые всегда на него смотрели слишком пристально. Во время учебы эти глаза останавливались на нем гораздо дольше положенного, но он не задумывался, почему.

И сейчас, когда он привозит к школе дрова, каждый раз чувствует на себе этот взгляд. Потому что она, она самая, которая написала анонимку, неизменно находит повод выйти, поговорить о погоде, поправить на нем шарф, невзначай дотронуться своими сухими пальцами. Дима всегда с ней вежлив, но холоден.

Он остановил машину прямо возле школьного крыльца и, сбивая на ходу с валенок снег, влетел в учительскую. Уроки уже закончились, все разошлись по домам, и Елена Ивановна сидела там одна, над своими тетрадками. Она подняла голову на стук двери и вздрогнула.

— Это Вы? — он швырнул донос на стол и понял, что не будет больше обращаться к ней на «Вы». — Это ты написала?

Она медленно поднялась. Железные ножки стула лязгнули о дощатый пол. На сколько она старше, лет на десять? А уже вся трясется, и побледнела больше обычного.

— Я, Дима, я, — прошептала женщина пересохшими губами. Налила в стакан воды из графина и жадно принялась пить.

— Но зачем? Что я тебе сделал? — орлиный взгляд смотрел твердо и требовательно.

— А ты никогда меня не замечал, — так же тихо ответила Елена Ивановна, — смотрел, как на пустое место. А чем я хуже твоей Анфиски? Да, я старше, но этим и интереснее, у меня опыт, знания. И я сгораю от страсти. А способна ли на это молоденькая ветреница?

Дима хотел сказать, что Анфиса вовсе не ветреница. Но не смог. Губы не слушались. Он впервые на себе испытал настоящий шок.

— Т-ты? Сгораешь от страсти? — наконец вымолвил он. И тоже налил себе воды. — Да ты же не знаешь, что это такое!

— С чего ты взял, что не знаю? — похоже, женщина слегка успокоилась и взяла себя в руки. Но слова по-прежнему роняла отрывисто, как постыдное признание. — Сначала я гнала от себя эти мысли…о тебе. Ведь ты был моим учеником. Потом ушел в армию. А потом, как ты понимаешь, сложные отношения между нашими семьями. Наши с Костей родители, действительно, были, так скажем, не крестьянами, и воевали на стороне Белой армии. Для Куриловых такое неприемлемо.

— Всегда удивлялся, как вас не арестовали, — хмыкнул Дима.

— Почему же, сослали сюда, на лесоповал, кстати, точно так же, как и Тимофея Ивановича. Но дело не в этом. Сложности добавлял еще и этот инцидент между Костей и твоей сестрой Любой. Не смогла я его уговорить жениться на ней. Заладил одно и то же, мол, она недавно из Сибири приехала, небось, там где-то и нагуляла.

— Да Сережа похож на него, как две капли воды, — вспыхнул Дима.

— Ну, а потом появилась Анфиса, — продолжала Елена Ивановна, — да и она ни при чем. Просто ты никогда меня не замечал. Сколько я знаков не подавала, а смотрел сквозь меня. Зато теперь ведь заметил, да? — она неожиданно улыбнулась. — Даже пришел ко мне. И смотришь на меня, глаз не отрывая.

— Ты чокнутая! — прошипел Дима, отшатнувшись. — Что ты наделала, ты под трибунал хочешь меня подвести? Хочешь, чтобы меня посадили? Страстная такая вся, начитанная, опытная! Фразу из классика вспомнила — «Так не доставайся же ты никому»?

— Нет, я вовсе не хочу, чтобы тебя посадили, — спокойно ответила она, — и уверена, что этого не будет. Я это сделала вот для этого — чтобы ты пришел. Да, чтобы пришел и посмотрел на меня.

Она вдруг приблизилась к Диме. Стол больше не стоял между ними. И резко запахло от ее одежды нафталином и чем-то кислым. Как во сне, он видел, как она схватила его за рукав ватника, как вцепилась намертво всеми пальцами. Но не чувствовал при этом ничего.

— Отцепись, — попросил Дима, стараясь, чтобы на лице не появилась брезгливая гримаса.

— Нет! — медленно покачала головой Елена Ивановна. — Я не могу больше видеть, как ты смотришь на другую, улыбаешься ей, смеешься вместе с ней. Да я же жить не могу без тебя, Дима! Я умру, если ты уйдешь. А хочешь, я еще одну анонимку напишу? А я напишу, да-да, чтобы еще раз тебя увидеть так близко…

Дима отчаянно вырвал рукав. А Елена Ивановна вдруг зарыдала с таким отчаянием и яростью, что парень остолбенел, как громом пораженный. С ужасом он смотрел на это искаженное, залитое слезами лицо. И уже понимал, что делать.