Кадры из прошлого

Глава 26

Двадцать четвертая серия. «Дима»

Лондоко, февраль 1955 года

— И чего эта Елена Ивановна злая такая? — Анфиса уже постелила себе в комнате Любы и сидела в домашнем вязаном платьице, расчесывая свои густые непослушные волосы. — А главное, почему тебя так ненавидит? Да и меня тоже, ну я же вижу. За что?

— Да кто ее знает? — вздохнула Люба. — Может, профессия отпечаток наложила. У нас по психологии такая преподавательница интересная была, все старалась примеры из жизни приводить. И вот она говорила, что есть профессии, ломающие психику. И наша профессия — одна из таких. Но надо уметь противостоять…

— Да что там уметь? — Анфиса отложила расческу. — Я вот никогда такой не стану, это просто ниже моего достоинства!

— И я тоже, — кивнула Люба, — но не все же…

В комнату вихрем ворвался восьмилетний Игорь:

— А вы что, уже спать собрались? — возмущенно крикнул он.

— А что нам еще делать? — Люба улыбнулась и крепко обняла подбежавшего сына. — И ты ложись, Игорек. Как там Сережа?

— Да спит уже, — недовольно произнес мальчик, — когда он только вырастет? Я играть с ним хочу, а он!

— Но ты же с Сашей играешь, и с Эммой, — Люба взглянула на Анфису, — Саша на пять лет его старше, а Эмма на три года младше.

— Ой, а давайте пойдем в гости к тете Наде и к Эмме! — загорелись глаза у Игоря. — Я быстро оденусь! И Сережу возьмем!

— Ты чего такой непоседа? — рассмеялась Анфиса. — Лишь бы куда-то бежать, скакать.

— Ой, мне бы сейчас лошадь, я бы так поскакал! А мама не разрешает. Я хотел Звездочку домой привести, а она не дала, — наябедничал мальчик.

— Да спать ведь пора, — Люба погладила его по темным волосам.

— Зачем спать?

— Да в школу же завтра надо.

— Не хочу в школу, там Чита Ивановна!

Женщины расхохотались. Читой Ивановной ученики называли строгую Елену Ивановну.

— Ну и что же? — возразила Люба. — Вон Саша любит в школу ходить, и учится хорошо. А потом выучится да как станет начальником! Ты разве так не хочешь?

— Нет, я хочу ездить, — упрямо и твердо сказал Игорь, — на лошадях или на машинах, как дедушка, как дядя Петя…

— Эх, а они бы по-другому хотели, — задумчиво произнесла Анфиса, — ездить в молодости интересно, а потом что?

— Я их всех учила, всех своих братьев, — сказала Люба, — самый способный из них был Коля. Ему бы дальше учиться, но не судьба, видно. Может, хоть Саша выучится? Ладно, давайте спать уже. Игорек, иди ложись. Пойдем, я тебе постелю.

Тут из темного проема окна донесся стук.

— Тетя Надя пришла! — заверещал Игорь, взобравшись по табуретке к подоконнику. — И Эмма с ней!

Дверь была не закрыта, и уже через минуту в доме завязалась веселая кутерьма, какая всегда бывает с приходом желанных гостей. Запахло блинчиками и пирожками, которые Надя принесла в кастрюльке. Забегали дети по своим неотложным делам. Проснулся в своей кроватке Сережа. Хозяйка дома взяла его на руки и, убаюкивая, побежала ставить чайник.

— Эх, пирожки с блинчиками взяла, а варенье забыла, — сокрушалась румяная с мороза, как всегда, энергичная, Надя.

— Да у меня найдется, — отозвалась Люба, — сейчас достану.

— Ну как тебе у нас, нравится? — Надя с улыбкой повернулась к Анфисе. — Нам с мужем тоже понравилось, вот и остались. Мы с ним на Камчатке вместе работали, там и поженились, он меня с Эммой взял. Решили ехать к нему на родину, в Чистополь. А я говорю, а давай по пути в Лондоко завернем, к моим. Так он мне это до сих пор припоминает, а я так не нарадуюсь, что здесь остались. Ой, а ты чего, у Любы теперь живешь? Чита Ивановна попросила? Она такая, да-а.

— И чего она такая? — развела руками Анфиса. — Ведет себя, как будто это мы ей всю жизнь испортили.

Опять повеяло крепким морозом, и клубы пара потянулись от входной двери. На пороге стоял Дима — в расстегнутом пальто, из-под шапки выглядывал светлый чуб.

— Анфисочка, — кинулся он к девушке, — а я все уснуть не могу, все думаю, как ты тут.

— Да все у нас хорошо, — слегка обиженно протянула Люба, — чего переживать-то?

Но молодые люди словно не замечали никого вокруг. Смотрели только друг на друга, то и дело заливаясь счастливым смехом.

Чай давно остыл, а Дима к нему так и не притронулся. Наконец, встал.

— Ладно, пойду я, — остановился на пороге, — завтра мне на смену, на делянку ехать.

— Ой, подожди, — подскочила Анфиса, — я с тобой ненадолго выйду.

Она быстро влезла в валенки, накинула пальтишко, надела шапку и юркнула за дверь вслед за парнем.

Игорь, игравший с Эммой у окна, выглянул им вслед и вдруг скривился:

— Они целуются! Мама, они целуются, фу! Разве можно? Я и в фильмах такое терпеть не могу! Всегда отворачиваюсь!

— Что б понимали, — покачала головой Люба, переглянулась с Надей, и обе женщины расхохотались.

— Игорек, иди сюда, — распахнула объятия Надя, — а давай в эти выходные опять с тобой в кино поедем? Я как раз на новую картину собиралась. «За витриной универмага» называется. Там точно никто целоваться не будет!

Лондоко, декабрь 1955 года

За месяцы работы в леспромхозе Дима уже знал дорогу до делянки и обратно, как свои руки в перчатках, крепко сжимавшие баранку «ЗИЛа». Каждое время года могло принести сюрпризы на дороге. Но сейчас, зимой, машина шла особенно тяжело, то и дело проваливаясь в нетронутый, глубокий снег, искрящийся на солнце так, что иногда становилось ничего не видно.

Но молодой парень, на ходу поправляя выбившийся из-под шапки светлый чуб, упрямо не сводил с дороги орлиного взгляда небесно-голубых глаз.

Вот и здание конторы. Сейчас он отдаст путевку, заберет талоны на бензин и поедет на заправку. Внутри, стоило только открыть дверь, в нос ударил запах сырой древесины и крепкой махорки. Так и есть, батя навстречу с самокруткой в пальцах.

— Привет, — Дима снял перчатки и протянул руку.

— Здорово, — Тимофей Иванович ответил на рукопожатие и тревожно взглянул на сына, — что-то там тебя Ильич к себе вызывает.

— А чего ему? — удивился Дима. — Может, опять портрет нужен на доску почета? Мы вообще-то план на пять процентов перевыполнили.

— Не знаю, — отец по-прежнему смотрел настороженно, — он чего-то злой, как собака. Сходи узнай, потом расскажешь. А я на делянку поехал.

Дима постучал в дверь с табличкой «Директор» и вошел. Петр Ильич и правда сидел с тяжелым взглядом исподлобья. При виде водителя он резко встал, так что стул скрипнул. Не здороваясь, протянул тонкий лист бумаги, прыгающий у него в руке.