Кадры из прошлого

Глава 8

Шестая серия. «Город нашенский»

Спасск-Владивосток, октябрь 1922 года

Волочаевский бой, конечно, решил многое. И белые позорно бежали. Но они так и не ушли с территории Дальневосточной республики, а просто отступили, решив позориться до конца. С этой целью окопались в Спасске, найдя там хорошие оборонительные укрепления в виде железобетонных зданий старых царских казарм. Эти казармы они по своей традиции обнесли несколькими рядами колючей проволоки. И теперь со страхом выглядывали оттуда, ожидая неминуемого решающего удара Народно-революционной армии.

А что во Владивостоке творилось — ужас! Новости оттуда доходили шокирующие, даже иногда казалось, будто это выдумки или бред сумасшедшего.

— Неужели правда? — недоумевали солдаты, переговариваясь друг с другом. — Они там хотят восстановить монархию?

— А чего ж неправда? Вон, газету разверни, там все написано.

— Да читать не умею.

— Да я тоже, нам командир прочитал. А там написано, даже к Романовым обращались, чтобы те приехали и возглавили их.

— К каким Романовым, чур меня! Их же расстреляли!

— Да не к тем, конечно. К родичам их, которые за границу успели сбежать.

— А-а, и те что же, отказались?

— Конечно, отказались. Дураки они за тридевять земель ехать позориться. Что им тут возглавлять? Почти вся республика в наших руках. Где они будут править, в одном Владивостоке?

— Вот же дурость…

— А я что и говорю? И теперь у них там вообще неизвестно что происходит. Вроде воевода какой-то правит. И еще собор все решает. А, черт ногу сломит!

День, на который назначили штурм Спасских бастионов, начался не с рассвета, а с гула. Низкого, вибрирующего, от которого у солдат заныли зубы. Гул шел с неба.

— Наши! — заорал кто-то из окопов. И все — пешие, конные, задрали головы и увидели, как из-за сопок вынырнули угловатые хищные стрекозы. Самолеты — настоящие, юркие, с красными звездами на крыльях. Они шли низко в бледно-голубом осеннем небе, и воздух за ними дрожал от напряжения.

— Ура! — прокатилось по цепи. Красноармейцы выскакивали из укрытий, махали папахами, будто самолеты могли их видеть в этом аду.

— Ложись, дурни! — заорал командир взвода, но его голос потонул в грохоте.

Самолеты спикировали на крепость Спасска. Со стороны белых хлестнул огонь, но летчики уже сыпали вниз свой смертоносный груз. Бомбы упали на проволочные заграждения, взметнув вверх черную землю и обрывки колючки.

— Огонь! — заорал командир взвода, и пулеметчики вцепились в свои орудия — затарахтели ленты, зазвенели гильзы.

Тимофей и его товарищи в составе конницы — развернувшись лавиной, сверкая клинками, понеслись на позиции белых. Восходящее солнце играло на лезвиях, превращая их в ослепительную сплошную ленту. Земля содрогалась от топота — навстречу им неслась конница противника.

«Эди вакцайне! Только бы не убили!» — Тимофей ударил шашкой прямо в висок белого офицера. Тот упал с лошади. Вдруг стало жарко от криков солдат, лошадиного пота, осознания тяжести войны. Казалось, сама злость, накопившаяся за эти годы, обрушилась сегодня на Спасск.

Сзади подоспела пехота, а кавалеристы уже вгрызлись в ряды белых и, неистово орудуя шашками, перепрыгивали через последние рубежи их обороны. Звон стали, ругань, ржание, выстрелы!

— Не отставать! — орал командир взвода. Пулемет белых скосил несколько человек из пешей цепи.

Тимофей почувствовал, как по спине побежал холодный пот. В нескольких сантиметрах от него взбивали пыль вражеские пули. Рядом захрипел и свесился с лошади Журавлев.

— Ура! — хриплый звериный рев идущих на штурм.

Белые попытались укрыться в казармах, но кавалеристы, спешились и побежали за ними внутрь здания. Пехота — следом. Кто-то бился клинками, высекая искры, кто-то сцепился врукопашную.

Тимофей погнался за убегающим белым, воинственно размахивая шашкой. Офицер был худой, высокий, но мчался стремительно, будто надеялся избежать смерти. Они выбежали из казарм и понеслись по пыльной равнине.

— Стой! — крикнул ему вслед Тимофей.

Отчаявшись догнать, красноармеец нагнулся, схватил камень и швырнул в убегающего. Камень прошел по касательной, но сбил папаху с головы.

Тимофей на мгновение остолбенел. Светлые волнистые волосы блестели под спасским солнцем. Убегающий не оглянулся, но Тимофей даже со спины узнал… старшего брата.

Украдкой огляделся. Все были заняты потасовкой, на них не обращали внимания. Как вдруг откуда-то сзади раздался зычный голос комвзвода:

— Ты чего встал? Дашь уйти беляку, что ли? Ну, тогда я сам!

Прогремел выстрел. Худая фигура вдалеке вздрогнула, но продолжила бег.

— Не стреляйте, я догоню его, — крикнул Тимофей, — хочу лично штыком заколоть!

Командир взвода как раз сцепился с белым, который попытался задушить его, напав сзади, и перестал обращать на других внимание.

А Тимофей, не мешкая, догнал чью-то лошадь, вскочил на нее и помчался вперед. Брата он нашел за ближайшей сопкой. Тот увидел его и, тяжело дыша, без сил рухнул на землю. Тимофей спешился и подошел, сел рядом. Лучистые голубые куриловские глаза заглянули в другие, точно такие же.

— Ты откуда здесь, Осип? — спросил Тимофей, снимая буденовку и утирая пот со лба. — Говорил же, в Китай уйдешь.

— Да я и ушел, — лицо брата озарила знакомая с детства робкая интеллигентная улыбка, — а потом нас позвали на подмогу, и вот я опять в гуще событий. Надо было так, понимаешь?

Осип всегда любил витиевато выражаться.

— Надо было, — с досадой произнес Тимофей, — а то, что я за красных, ты разве не знал? И что нам воевать придется друг против друга? И что теперь делать будешь? Мы же вас разобьем, начисто разобьем! Я даже в плен тебя взять не могу, потому что наши все равно расстреляют.

— Что, даже пленных не берете?

— Нет, — помотал головой Тимофей, — недавно через реку переплавлялись да встретили человек десять ваших. Те руки подняли, кричат «сдаемся!». А наш Журавлев молча ружье вскинул и всех уложил.

— Это жестоко, — заметил брат, — надеюсь, ты не разделяешь такие взгляды? Я ж тебя никогда не учил злому.

Тимофей вдруг придвинулся поближе и порывисто обнял брата. Непрошеная мужская слеза сползла по щеке.

— Спасибо тебе, братка. Спасибо, что брал меня в свою взрослую жизнь. Помнишь, как в театр в Благовещенске ездили?

И еще ему очень хотелось сказать, как он всегда любил своего брата. Но, по своему обыкновению, Тимофей постеснялся вываливать свои чувства, и промолчал.