Страница 17 из 62
Глава 7
ТРЕТИЙ ДЕНЬ
«Когда ты впервые касаешься чужой боли, ты думаешь, что спасаешь. Но иногда ты просто учишься тонуть».
— Из дневников неизвестной целительницы
ЛИРЕЛЬ
К третьему дню мне начинает казаться, что я готова.
Мысль опасная, и я прекрасно это понимаю. Здесь, в Подхолмье, уверенность обычно оказывается чем-то вроде приглашения для неприятностей. Но все равно цепляюсь за нее, потому что без этой крошечной опоры было бы куда тяжелее вставать каждое утро и снова выходить в этот проклятый ледяной круг.
Тело все еще болит — плечо ноет глухо и настойчиво, ребра неприятно тянут при каждом глубоком вдохе, а кожа под железными браслетами на запястьях горит так, будто помнит каждый рывок цепи. Но боль больше не кажется чем-то чужим и неконтролируемым. Она становится знакомой. Почти предсказуемой.
Я начинаю понимать ее ритм.
Теперь я знаю, как дышать, когда она накрывает волной, как удержаться на месте, когда внутри просыпается дар и тянется к этой боли так жадно, будто это единственное, что может его насытить. Знаю, как остановиться в тот момент, когда привычка забрать все еще сильна, но уже не обязательна.
По крайней мере, мне кажется, что знаю.
Сегодня за мной приходит не Кассиан, а одна из дворцовых служанок — тихая эльфийка с тонким лицом и глазами, которые упорно смотрят мимо меня, будто так безопаснее. Она почти не говорит, только жестом показывает следовать за ней и ведет по длинным коридорам Хрустального Дворца, где воздух всегда холоднее, чем кажется.
Мы идем молча. Лед под ногами глухо откликается на шаги, стены отражают свет бледных кристаллов, и все вокруг выглядит слишком спокойным для места, где людей учат выживать через боль.
Когда служанка открывает двери тренировочного круга, она останавливается на пороге и едва заметно склоняет голову, как будто передает меня дальше.
Кассиан уже там.
И этот взгляд я уже узнаю.
Так смотрят не на человека, а на задачу.
Но сегодня в нем появляется что-то еще. Кассиан оценивает не только тело и следы усталости, не только то, как быстро я восстановилась после вчерашней тернировки. Внимание задерживается чуть дольше, чем обычно, словно он пытается разглядеть то, что еще даже не стало словами.
Будто его интересует не просто то, выдержу ли я следующий удар, а то, какое решение я приму, когда станет по-настоящему тяжело.
И от этого взгляда становится холоднее, чем от всего льда вокруг.
— Сегодня ты ошибешься, — говорит Кассиан, когда мы входим в круг.
Фраза звучит спокойно, почти буднично, будто речь идет о чем-то неизбежном, вроде смены ветра. Я останавливаюсь на гладком льду и смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или просто констатирует факт.
— Откуда ты знаешь? — спрашиваю я.
Серые глаза задерживаются на мне, скользя по лицу, по плечам, по рукам, как будто он проверяет не тело, а то, что происходит у меня внутри.
— Потому что все ошибаются в тот день, когда начинают верить, что контролируют боль.
Я собираюсь ответить, но Кассиан вдруг делает шаг ближе и берет меня за запястье. Движение неожиданное, и тело по привычке напрягается. Я жду рывка цепи, той короткой вспышки боли, которая уже успела стать частью этих тренировок.
Но вместо этого раздается тихий щелчок и металлический браслет падает на лед.
На секунду я даже не понимаю, что произошло. Кожа под железом чувствительная, горячая, и холодный воздух касается ее так резко, будто на руку пролили ледяную воду. Странное ощущение свободы приходит не сразу: сначала только легкость, потом едва заметное движение дара где-то под ребрами, будто внутри освободилось пространство.
Я медленно сгибаю пальцы, проверяя, не показалось ли мне.
Кассиан уже отпускает мою руку.
— Сегодня без железа, — говорит он спокойно, словно это самая естественная вещь на свете.
Я поднимаю на него взгляд.
— Почему?
Он не отвечает сразу, только отступает на шаг, позволяя мне увидеть весь круг.
— Потому что сегодня ты должна понять разницу между болью и выбором.
И только теперь я замечаю, что сегодня все иначе.
В круге нет фэйри.
Нет тех холодных, бесстрастных фигур, которые били меня последние два дня, проверяя пределы терпения. Вместо них в центре стоит один человек. Слишком худой, чтобы выглядеть опасным. Двое стражей держат его за руки, но не потому, что он пытается вырваться — наоборот, его тело дрожит так сильно, что кажется, будто он может рухнуть прямо здесь.
Я чувствую его боль почти сразу.
Она не такая, как та, к которой я привыкла в тренировках. Та была чистой, точной, почти механической. Эта — живая, рваная, наполненная ужасом и стыдом, и дар внутри меня откликается мгновенно, будто услышал знакомый зов.
— Он солгал Королеве, — говорит Кассиан. Голос у него ровный, без раздражения и без интереса, будто речь идет не о человеке, а о нарушенном правиле. — Смертный контракт. Пытался уйти, не заплатив.
Я смотрю на парня между стражами и невольно отмечаю, какой он молодой. Лицо бледное, губы дрожат, взгляд мечется, как у человека, который все еще надеется, что сейчас кто-то объяснит, что это ошибка.
Дар внутри меня откликается сразу. Ощущаю эту боль так ясно, будто держу ее в ладонях: острые края, горячую пульсацию, тяжелый привкус ужаса. И вместе с этим приходит привычное желание — потянуться к ней, взять, разобрать, погасить, чтобы стало тише. Так я делала всегда, почти не задумываясь, потому что иначе просто не умела.
Но сегодня на запястьях нет железа.
Я ощущаю это почти физически, как легкость в руках. Кожа свободна, ничто не глушит дар, ничто не удерживает его на расстоянии. Между мной и этой болью больше нет преграды — ни магии, ни цепи.
Только решение.
Я перевожу взгляд на Кассиана. Он стоит немного в стороне, наблюдает спокойно и внимательно, как будто происходящее давно просчитано. На лице ничего не меняется, но в глазах есть ожидание, и именно оно заставляет меня чувствовать себя еще неуютнее.
— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — спрашиваю я.
Вопрос звучит тише, чем хотелось бы.
Кассиан не отвечает сразу. Несколько секунд он просто смотрит на меня, и этого взгляда достаточно, чтобы стало ясно: он ждал именно этого момента.
— Я ничего не хочу, — говорит он наконец спокойно. — Выбирай сама.