Страница 186 из 226
Глава девятнадцатая. Вторая гражданская война
Во время матча, который многие по сей день считают величайшим в истории скачек. Сухарик и Боевой Адмирал сворачивают с бэкстретча и устремляются к финишу. 1 ноября 1938 года
(архив Бетманна / «Корбис»)
В 8 утра 1 ноября 1938 года, когда небо закрывала полупрозрачная завеса облаков, председатель Комитета скачек штата Мэриленд Джервис Спенсер вышел на дымчато-коричневый овал «Пимлико». Сунув руки в карманы серого пальто, Спенсер пешком обошел ипподром по кругу, мимо разноцветных конюшен и увядающих листьев. Рядом с ним проносились лошади. Вандербильт стоял на площадке для награждения и ждал, когда завершится обход. Ипподром был полон людей, и все взгляды были обращены на Спенсера. Ридл и Говард договорились, что председатель примет окончательное решение относительно состояния дорожки: матч состоится, только если она будет сухой и удобной для скачки, что оказалось под вопросом. Как заметил в темноте Вулф прошлой ночью, грунт впитал выпавшую за неделю дождевую воду. Однако благодаря нескольким дням морозной осенней погоды и тяжелым трудам сотрудников Вандербильта поверхность неплохо высохла.
В полдевятого Спенсер остановился у площадки победителей, взглянул на Вандербильта и кивнул. Повернувшись к микрофону, он откашлялся и заговорил:
– Я считаю, что грунт, несомненно, будет подходящим для матча этим вечером. Состязание состоится.
Словно под влиянием чувств всех присутствующих, выглянуло солнце и коснулось закутанных мужчин мэрилендским теплом. Сняв пальто, все разбрелись по своим делам. Вандербильт, в попытке сбросить нервное напряжение, вышел на дорожку с ведром, собирая тут и там камушки и комья грязи. Марсела Говард уехала проводить обед перед соревнованием. Там друг подарил ей жизнерадостного далматина, которого назвали Матчем в честь события и отправили на конюшню резвиться с Покателлом и сторожевым псом Сильвером. В офисе секретаря «Пимлико» получили телеграмму для Говарда: ПОЖАЛУЙСТА ПОСТАВЬТЕ 200$ ЗА МЕНЯ. НАШ КОНЬ ВЫИГРАЕТ НА 5 КОРПУСОВ. ПОЛЛАРД. Говард сделал за него ставку, добавив от себя еще двадцать пять тысяч для красивого счета.
Он пошел на бэкстретч и прошелся там с Вулфом. Рядом с конюшнями они встретили Солнечного Джима Фицсиммонса и остановились поговорить о матче. Фицсиммонсу понравилась идея Полларда рано выйти в лидеры, но, как и Смит, Вулф и Поллард, он считал, что исход матча определит не скорость – решающим фактором станет решимость. Один из жеребцов сдастся на финишной прямой, а другой станет неоспоримым чемпионом американского конного спорта.
Вандербильт надеялся, что, поставив матч на вторник, он ограничит число зрителей вместимостью «Пимлико» – шестнадцатью тысячами мест. Он ошибался. К десяти утра, за шесть с половиной часов до события, через забор уже ломилась громадная взбудораженная толпа. Вандербильт сказал распахнуть ворота и впустил людское море. Все утро автомобили и спецпоезда извергали из себя тысячи и тысячи пассажиров со всех уголков страны и мира – одних только иностранных почетных гостей было столько же, сколько всех посетителей в обычный день. К полудню трибуна и ресторан были забиты до отказа, и Вандербильт перенаправил тысячи болельщиков на центральное поле. Толпы продолжали прибывать.
В полчетвертого кони отправились в долгое шествие в паддок в центре ипподрома для седловки. Первым появился бросающийся во все стороны Боевой Адмирал в белой попоне и с желтыми лентами в хвосте. Спустя две минуты Смит и Тыковка вышли с Сухариком, покрытым до ушей алой попоной с вышитой белым латинской H. С трибуны и из ресторана за жеребцами наблюдали тридцать тысяч человек. Еще десять тысяч столпились на центральном поле, выстроившись вдоль небольшого сдерживающего ограждения футах в десяти от бортика. Десятки болельщиков взгромоздились на барьеры для стипль-чезов, так что те покачивались под их весом. Плотный ряд полицейских опоясал толпу, сдерживая натиск. За пределами ипподрома еще около десяти тысяч человек, не сумевших попасть внутрь, собрались в несколько рядов вокруг забора и заняли каждую крышу, ограду, ветку и телефонный столб в радиусе мили, надеясь разглядеть хоть кусочек матча.
Когда кони пришли в паддок, члены их команд встретили их с озабоченными лицами. Говарды трепетали, Ридл казался старым и хрупким, Кертсингер выглядел ушедшим в себя, как бывает при молитве. Началась седловка. Когда Смит затягивал подпругу кенгуриного седла Вулфа, подошла Марсела с нательной иконкой святого Христофора – покровителя путешествующих. Приподняв вальтрап Сухарика, она приколола к нему икону.
– Это принесет тебе удачу, – прошептала она. Был День всех святых.
Эту атмосферу тревожности нарушил Вулф. Ледяной являл поразительный контраст со всеми присутствующими на «Пимлико» – он был совершенно расслаблен. Держа за щекой комок жевательного табака, он вошел в паддок, похлопал Тыковку по крупу, легко вскочил на Сухарика и плюнул в воздух.
Началась нервозная суета. Звонок на стойке стартера не работал, а другой официальный звонок на ипподроме стоял на стартовом боксе. За неимением другого выхода устроители спросили, можно ли одолжить самодельный звонок Смита. Смит согласился, и кто-то принес странную деревянную коробку стартеру Кэссиди, который водрузил ее на свою стойку в начале финишной прямой. Годы спустя репортер «Дэйли рэйсинг форм» Пит Педерсен, вспоминая этот инцидент, заметил, что «глаза Тома блестели, словно зеркала», что наводит на мысль, а не был ли старый ковбой причастен к порче звонка.
Затем новое затруднение. Двое помощников стартера, почти наверняка приглашенные кем-то из команды Боевого Адмирала, пришли, чтобы отвести коней на стартовую позицию. Их появление было прямым нарушением договоренности, и Смит не стал молчать. Он требовал, чтобы Боевого Адмирала на этот раз заставили вести себя смирно. Последовали раздраженные пререкания с устроителями и долгая задержка. «Никаких помощников, или матча не будет». Пришедшие отступили.
В четыре часа два коня разделили людское море и вышли на дорожку перед толпой, которая, по выражению Грэнтланда Райса
[131]
[Генри Грэнтланд Райс (1880–1954) – американский спортивный журналист и поэт.]
, «была под таким напряжением, какого я никогда не встречал в спорте». «Мэриленд, мой Мэриленд» раздалось над непривычно притихшей трибуной. Зрители, писал Райс, были «слишком напряжены, так, что у них пережимало горло».