Страница 181 из 226
Глава восемнадцатая. Сделка
Поработав над стартом с места с самодельным звонком Смита, Вулф и Сухарик несутся по дорожке ипподрома «Пимлико» на тренировке 26 октября 1938 года
(собрание Библиотеки и музея Моргана / архивные фото)
Лето 1938 года сменилось осенью. В бостонской больнице Уинтропа Рыжий Поллард наблюдал в окно, как темнеет небо. Ему не становилось лучше. Хирурги многократно оперировали его раздробленную ногу, вновь ломая и пересобирая ее, но кости не срастались. Хотя с его падения прошло почти четыре месяца, он все еще не мог стоять. Крепкий боксер ростом пять футов семь дюймов превратился практически в скелет. Он весил восемьдесят шесть фунтов
[127]
[39 кг.]
и так постарел на лицо, что в свой двадцать девятый день рождения, который он отмечал в ноябре, мог легко сойти за шестидесятилетнего. Поллард был так слаб, что самые простые дела требовали громадных усилий. Перед друзьями он держался молодцом, уверяя их, что снова будет скакать, но ему не верили, да он и сам в это не верил.
В Массачусетсе дохну́ло октябрьской свежестью Новой Англии. Поллард был задумчив. Он вчитывался в строки «старины Уолдо» Эмерсона и размышлял над его философским эссе «Воздаяние». Он думал о потерянной карьере и искал надежду в эмерсоновском видении естественных противоположностей, где все уравновешивается своим антиподом: темнота – светом, холод – теплом, потеря – приобретением.
Одинокая Земля среди мириад сфер
Кружится в безбрежных чертогах времени,
Словно лишний балласт, летит во мрак —
А может, добавочный астероид,
Или искра возмещения,
Пробивающаяся сквозь нейтральный Мрак
[128]
[Перевод С. Малярова.]
.
Он влюблялся в свою сиделку. На царственно обворожительную Агнес Конлон обращали взгляды все молодые мужчины в больнице. Она происходила из состоятельной бостонской семьи антикваров, ценившей общественное положение, и была совсем не ровней жокею с семью классами образования и без определенного места жительства. Да и сердце Агнес не было свободно, она продолжительное время встречалась с местным врачом. В отношении к жизни она была полной противоположностью Полларда, подчиняя себя строгому порядку, в то время как он распылял себя на страсти.
В дни, проведенные в больнице, Поллард очаровывал ее цитатами из старины Уолдо, пока она занималась его ногой. Очевидно, он доверил ей свой самый страшный секрет – слепоту на один глаз. Он доверял ей абсолютно.
Однажды осенью Рыжий сделал ей предложение. Семья Агнес пришла в ужас: как рассказывала дочь Полларда Нора Кристиансон, «это было все равно что взять и выскочить замуж за циркача». К тому же он был так слаб и истощен, что Агнес была уверена в его скорой смерти. Но что-то в нем привлекало ее. Знавшие Агнес позже скажут, что для нее Рыжий был освобождением от самой себя. Казалось, какая-то часть ее души жаждала быть такой же сумасшедшей, как и он. Агнес решилась на сумасбродство.
В почтовый ящик дома Поллардов в Эдмонтоне упало письмо от Рыжего. Агнес ответила «да». Как сказал Поллард друзьям, старина Уолдо все же оказался прав.
В нескольких сотнях миль от больницы Уинтропа Альфред Вандербильт был увлечен своей собственной страстью. Двадцатишестилетний управляющий ипподромом «Пимлико» в Балтиморе, только вернувшийся с медового месяца с племянницей Марселы, никогда не забывал об идее устроить матч между Боевым Адмиралом и Сухариком. Когда встречи на «Белмонте» и «Саффолк-Даунс» не состоялись, Вандербильт снова принялся обдумывать эту затею. Он ждал все лето, пока кони достигнут пика своей формы, а интерес к матчу снова вырастет.
В сентябре 1938-го казалось, что время настало. Пока Сухарик все лето неистовствовал на западе, Боевой Адмирал собирал трофеи на востоке, одержав четыре триумфа подряд. Затем Ридл совершил нечто ему не свойственное: в середине сентября он объявил на званом ужине, что готов внести задаток в двадцать пять тысяч долларов за матч между его конем и Сухариком. Говард тут же ухватился за предложение. Зная о непостоянстве Ридла, он предпочел не связываться с ним ради переговоров тет-а-тет: если договариваться будут лишь они двое, то будет легко пойти на попятную. Вместо этого Говард усилил давление, привлекши прессу. Раскрыв записную книжку, он принялся обзванивать репортеров, прося их объявить, что он с радостью вложит столько же, сколько Ридл, и встретит Боевого Адмирала, где и когда тому будет угодно: «Мы готовы на любую дату, когда Сэмюэл Ридл предпочтет выставить своего жеребца против Сухарика».
Вандербильт решил, что пора бы уже на «Пимлико», однако у него были слабые карты. Там могли предложить лишь малую долю от стотысячного призового фонда, собранного «Белмонтом». Еще одной проблемой был сам Ридл – он все еще злился на стартера Джима Милтона за использование щипцов годом ранее и был верен своей клятве больше никогда не привозить лошадей на «Пимлико».
Вандербильт считал, что сумеет убедить Ридла оставить бойкот, но как только он собирался с ним связаться, Ридл вообще отозвал свое предложение. Владелец Адмирала заявил, что не позволит никакому состязанию нарушить согласованный график коня, согласно которому ему следовало скакать на «Белмонте» в турнире Золотого кубка Жокейского клуба, а потом завершить сезон двумя скачками в Новой Англии с призовым фондом в семь с половиной тысяч долларов. После этого четырехлетний жеребец выйдет на пенсию.
Говард, уже привезший Сухарика на «Белмонт» в надежде, что матч состоится, был безутешен. Ни он, ни Смит не хотели участвовать в Золотом кубке Жокейского клуба, им никогда не нравилась идея соревноваться с Боевым Адмиралом вместе с другими участниками, а дата турнира 1 октября накладывалась на «Гавр-де-Грейс гандикап» в Мэриленде, назначенный на 28 сентября. Говард надеялся уговорить управляющих «Белмонтом» на еще один матч, но они и слышать ничего не хотели. Если какая-то заинтересованность и была, она еще сильнее уменьшилась, когда Говард, зная, что не сможет снова снять лошадь с турнира на «Белмонте», позволил ему скакать на «Манхэттен гандикап» 20 сентября с весом в сто двадцать восемь фунтов в эпицентре грозовой бури. Сухарик пришел третьим – с головы до ног в грязи, промокшим до костей и несчастным. Говард и Смит отвезли его на юг в Мэриленд. Говарду казалось, что они потеряли последний шанс на матч, и почти все думали так же.