Страница 179 из 226
Жокеи отправились в жокейскую, переругиваясь по пути. Репортеры, снедаемые любопытством, увязались за ними. Им удалось услышать, как Ричардсон обвинил Вулфа, что тот схватился за уздечку, а Вулф ответил, что тот схватил его за хлыст, и добавил: если бы Ричардсон просто перестал орать на секунду и сосредоточился на скачке, он, может быть, сумел бы обогнать его на длину носа.
На площадке победителей Кросби почувствовал приближение скандала. Он стоял рядом с Марселой, нахмуренный и озабоченный, и ждал, пока его жена, которую все называли «миссис Бинг», мужественно вручит трофей Чарльзу. Лин и его отец, смеясь, пожали руки. Когда церемония подошла к концу, Кросби побежал за Вулфом и Ричардсоном и нашел их в жокейской – еще чуть-чуть и они подрались бы на глазах всех репортеров. Стараясь во что бы то ни стало избежать дурной славы, Кросби встал между ними и сказал держать языки за зубами. Марсела разволновалась из-за турнира больше, чем когда-либо, и приняла несколько таблеток аспирина.
На следующее утро стюарды вызвали Вулфа и Ричардсона и обрушили на них наказание: их не просто дисквалифицировали до конца сезона – управляющие рекомендовали комитету по скачкам штата отстранить их от соревнований на всех калифорнийских ипподромах до 1 января 1939-го. Такое наказание было достаточно серьезным, чтобы потребовать объяснений, однако стюарды по-прежнему отказывались говорить, что произошло. Опасаясь воскресить дурную репутацию скачек, они предпочли бы похоронить это происшествие. Также они отказались публиковать официальные фотографии. «Я желал бы, чтобы пресса забыла об этом событии, – заявил председатель судейской комиссии, – по этой причине мне больше нечего сообщить».
Сложно было придумать более подозрительное заявление. Освещавшие матч журналисты и так чуяли неладное и жаждали скандала, а потому предположили, что стюарды скрывают что-то жареное. В те дни было принято прибегать к диким предположениям. Кто-то точно должен был выступить с публичным обвинением. Так и произошло.
Все началось через четыре дня после турнира, когда на первой полосе газеты «Сан-Диего Сан» громадными буквами вышел заголовок – ИНСАЙДЕР О МАТЧЕ СУХАРИКА. Анонимный автор заявлял, будто Вулф признался, что ему сказали не выигрывать с большим отрывом, чтобы «создать впечатление борьбы» и «устроить зрелище». А Ричардсон, продолжал автор, знал, что Сухарика придерживают, и попытался воспользоваться этим, чтобы украсть победу и обналичить полторы тысячи долларов, которые он поставил на Лигароти. Тогда Вулфу пришлось прибегнуть к грязным приемам, чтобы одолеть Ричардсона. В статье предполагали, что в ходе «секретного расследования» судьи могли узнать «лицо, давшее Вулфу такие распоряжения», однако скрывали его от публики.
На первый взгляд может показаться странным, что эта история подняла такой переполох. Гнев вызвало не грубое нарушение правил (что действительно было возмутительным), а предполагаемый сговор. Однако, как бы ни старался автор статьи предположить иное, обвинения, даже будь они правдивы, не влекли за собой ничего серьезного. Если Вулф собирался победить, не было ничего криминального в том, чтобы сократить отрыв. В конце концов, это лишь сделало бы матч более зрелищным и спасло Бинга, Лина и Джимми Смита от унижения видеть, как их конь проиграл в пух и прах. Также не было ничего плохого в желании Ричардсона выиграть. Тем не менее в газете преподнесли эти обвинения как настоящую бомбу, назвав «поразительным открытием». В эпоху, когда годы мошенничества в скаковом спорте еще не стерлись из памяти, этого было достаточно, чтобы разгорелся пожар. Историю подхватили и раструбили по телеграфу на всю страну.
Разразился громадный скандал. Ричардсон тут же опроверг, что он делал какие-либо ставки, а Вулф заявил, что никогда подобного не говорил и даже не разговаривал ни с каким журналистом. Хотя статья и не указывала на договорной матч, после необъяснимой дисквалификации двух жокеев атмосфера была так наэлектризована, что матч теперь называли «подстроенным» и «фальшивкой». Отдыхавший в отеле «Дель-Мар» Говард прочитал историю в «Сан» и вышел из себя. Он уже давно терпел ложные обвинения с вежливой сдержанностью, но здесь увидел сомнение в собственной честности и попытку смешать его с мошенниками прошлого. Он был разгневан сверх всякой меры.
Позвав в лобби отеля репортеров, он впервые за свою публичную жизнь потерял всегда дружелюбное присутствие духа. Едва держа себя в руках от ярости, он решительно отрицал, будто он или Смит давали Вулфу такие распоряжения, а статью назвал «грязной и клеветнической». «Эта история не стоит внимания, – злился он, – однако ее злонамеренность нельзя проигнорировать». Говард объяснил, что сказал Вулфу вырваться вперед и уйти подальше от Лигароти, чтобы переместиться ближе к внешней бровке, – если соперник Сухарика, которого часто заносило в сторону, займет внутренний бортик, это предотвратит столкновение. И лишь из-за быстроты Лигароти Вулфу не удалось исполнить задуманное. Самым убедительным был последний довод: оба промежуточных и финальный результат установили рекорд, а значит смешна сама мысль, что жокей сдерживал Сухарика.
– Любой идиот, пишущий о скачках, должен знать, что если вся дистанция пройдена за 1:49, а первая миля – за 1:36,2, что зафиксировали как частные хронометристы, так и официальный представитель ипподрома, то такой забег просто не может быть договорным, – отрезал он, глядя в упор на репортеров. – Я глубоко опечален, что нашелся редактор, который без проверки принял статью, содержащую настольно очевидно ошибочную информацию… Если бы автор хоть что-нибудь понимал, он бы знал, что нельзя подстроить забег, пройденный настолько быстро.
Говард призвал анонимного автора представить доказательства своих обвинений и гневно бросил вызов всем присутствующим дать разумное объяснение, как такие обвинения могут быть правдой. Завершил он, обратившись к намекам на свою нечестность: «Если Сухарик или любая другая моя лошадь выигрывает не благодаря своим способностям, я сегодня же брошу скаковой спорт».