Цена веры

Глава 30

Выйдя из камеры, я задумалась, что делать дальше.

Всё закончилось. Я нашла того, кто пытался убить Властелина. Не позволила устроить бессмысленную войну. Я могла собой гордиться, и, да, я собой гордилась.

Победа ощущалась удовлетворением, но и отчаянием тоже.

Мне не хотелось отправлять на смерть брата, и я не понимала почему.

Мы не ладили и не были близки, но разве отменяет это все те годы, что Кадан был частью моей жизни?

Впрочем, дело не только в этом. Недостаточно одной лишь привычки, чтобы начисто потерять голову, чтобы ругаться в тюремной камере, выплёвывая бессмысленные издёвки. Никак не выходило из головы то тёплое восхищение, с каким говорил Кадан об отце. И смирение, сквозящее в его голосе, лишь усиливало мою тоску.

«Да, я любил отца больше, чем он меня», — вспоминалось мне.

«Он вообще тебя не любил, — злилась я, — ни тебя, ни меня, может быть только Оюун, да то последние годы его отношение больше напоминало привычку».

В те дни, что я жила в Городе Слёз, что делала вид, будто помогаю Сохору, Кадану приходилось довольствоваться вторыми ролями. Ему не нравилось, но соперничество между нами быстро сошло на нет. Я справлялась лучше, и брату пришлось с этим смириться. Я замечала, разумеется, я замечала, как старательно выслуживается он перед отцом, но списывала всё на естественное стремление к власти. В конце концов, я вела себя так же. Лгала, чтобы добиться своего.

Всё ещё не верилось, что мотивы брата могли быть глубже.

Это ведь Сохор. Как вообще можно любить кого-то вроде Сохора?

Расчётливого и хладнокровного, смеющегося над болью так же охотно, как над доброй шуткой. Угрожающего и давящего чаще, чем уговаривающего. Без малейших колебаний готового разменять тебя, словно безликую пешку.

Я не понимала. Любовь Кадана казалась мне формой отчаяния.

Проходя мимо окна, я вспомнила о своём внешнем виде. О грязных волосах, о следах на коже, о тёмной кайме крови под ногтями.

Я развернулась и направилась в купальни, без колебаний заняв часть, что обычно оставляли для себя Властители. Навряд ли они соберутся сюда сейчас, а случайную компанию настроения у меня не было. Видеть хотелось лишь одного конкретного человека.

Слуге, отправленному за полотенцами, маслами и мыло, я приказала найти иерофанта. Не приглашать, но уведомить, где я. На случай нужды.

Захочет — придёт.

Тело расслаблялось в горячей воде, а мысли снова вернулись к брату.

Последние годы, предшествующие тому, как я переметнулась к Джархану, в памяти сохранились неплохо.

Я помнила, как Сохор угрожал Кадану, как «случайно» оговаривался о грядущей замене, если результатами его не устроят. Помнила, как пренебрегал, обрывал доклады на полуслове. Как давил силой Бездны, опасаясь фальши, я помнила тоже. Он и на меня давил, пока я не начала сопротивляться. Кадан никогда и не пытался.

Как брат мог отца любить?

Было в этой привязанности что-то столь нездоровое, что напрочь лишало меня возможности на Кадана злиться. Торжествовать об устраняемой угрозе не получалось.

А что ещё делать? Я не понимала.

Найти способ оставить брата в живых? А чего ради, если закончится всё это ещё одним покушением? Переубедить? Нет у меня аргументов, что способны заставить разлюбить мертвеца. Есть собственные нелепые чувства, но какой в них прок? Кадану ведь не нужна моя жалость.

Как и мне в прошлом, не нужна была жалость Рикардо.

Мысль, пришедшая в голову, была интересной, но нереализуемой. Я отнюдь не светлая жрица. Нет у меня того, чем в своё время достучался до озлобленного ребёнка Рикардо. Ничего нет, кроме угроз, лжи и интриг.

Что-то тёплое в груди встрепенулось протестующе, и я разъярилась, найдя мишень для своего разочарования.

«Прочь! Мне не нужна помощь, мне нельзя светиться чужой магией! Ты разрушишь мою жизнь, если не оставить меня в покое!»

Я почувствовала себя странно. Губы против воли растянулись в снисходительной улыбке, но в животе, у самого основания пищевода, словно завертелось что-то живое.

«Я серьёзно. Я — эрлийз. Меня не поймут. Хочешь, чтобы я продолжала делать то, что же раньше — не мешай. Никакой помощи, просто не лезь».

Странный образ — головастики, бьющиеся в прозрачной, искрящейся на солнце воде, возник перед глазами.

Я не понимала Светлую Королеву, и, откровенно говоря, я не была уверена, что она понимает меня.

Я сосредоточилась на образе сломанного амулета. Я касаюсь его — он светится. Я убираю руку — лежит тёмный и бесполезный.

Я очень старалась.

Тепло внутри погасло, напоследок обдав меня вкусом спелой земляники.

Я ушла с головой под воду и сидела там до тех пор, пока перед глазами не начали плясать алые круги. Поднялась и вдохнула судорожно, наслаждаясь возможностью дышать.

Ни от божественного тепла, ни от лесных ягод после такого упражнения не осталось ни следа.

В дверь постучали.

— Да? — крикнула я удивлённо.

Слуги давно принесли требуемое. Кто ещё мог ко мне заявиться?

Иерофант.

Изумление на моём лице заставило его замереть. Я сказала торопливо, пока Рикардо не передумал.

— Заходи.

— Я видел, что на тебе кровь, — пояснил он, прикрывая дверь, — не ставя под сомнения умения Властительницы, осмотрев тебя, я почувствовал бы себя спокойнее.

— Я цела, Рикардо. Хочешь — осматривай, но я правда цела. Только сначала раздевайся и залезай ко мне.

Разумеется, он остался в белье.

Из уважения к нежным чувствам иерофанта я опустилась в воду по шею.

Да и не только к ним.

Провоцировать не хотелось. Мысли о брате совершенно не способствовали возникновению настроения, с каким стоит показывать мужчине голую грудь.

— Скажи, Рикардо, — заговорила я задумчиво, думая по-прежнему о Кадане — на что ты рассчитывал, когда тащил меня к себе в шатёр, водил за собой, снимал магическое ограничение?

Жрец посмотрел удивлённо, ответил с лёгким недоумением.

— Вначале ни на что. Ты переживала из-за смерти подруги, и я хотел, чтобы тебе не было плохо.

— А потом, когда мои от меня отказались?

Иерофант задумался, явно пытаясь вспомнить.

— Ты казалась потерянной. Странно было бы бросить тебя одну.

— Разумно было бы меня убить, — подначила я, а он отрезал категорично:

— Нет.

Всё это совершенно не помогало и протянула тоскливо. Утверждала, а не спрашивала:

— Ты не возился бы так со взрослым мужчиной.

— Уж точно не положил бы в своей постели.