Цена веры

Глава 28

Вначале Лилит волокла меня, тормошила, причиняла дополнительные страдания, но постепенно боль начала утихать. Умирающее тело теряло чувствительность. Вскоре я перестала понимать, что происходит вокруг, перестала чувствовать, как бьются о камень ребра, как тянутся края ран от грубых рывков. Перед глазами стояла тьма и плавали грязные, сероватые пятна, в ушах звенело, а в голове путались вялые мысли. Мне казалось, будто я чувствую, как затихает сердцебиение, как идёт горлом кровь. Смутно вспоминалось, что это плохой признак. Без срочного магического лечения с таким не жили.

Иронично, что друидесса волокла меня по тоннелю, но помочь не могла. Вытащить меня она явно на успеет.

Хорошо, что Кадан сбежал. Лилит останется жива. Лилит не позволит Джархану творить глупости. Я надеялась. Могла я хотя бы надеяться?

Сознание гасло и ощущалось это, будто мягкая, давяще-душная тьма обступала меня со всех сторон. Дышать было нечем, шевелиться не получалось, и страх бился судорожно, словно паникующий мотылёк, накрытый стеклянным бокалом.

Но Лилит останется жива, и эта мысль была тёплой.

Тепло манило, звало потянуться и схватить его, как кошка «хватает» бесплотный солнечный зайчик.

Или схватиться за него? Как за протянутую руку?

Я боялась, что пальцы сожмутся на пустоте, но, с другой стороны, что мне терять?

Последний волей, что могло ещё изъявить моё затухающее сознание, я бросилась к угольку, тлеющему совсем рядом.

Уголёк вспыхнул пламенем. Пламя прошло по венам, окатило болью такой острой, что тело выгнулось дугой.

Чувствительность возвращалась.

Пламя не обжигало больше, но ощущалось на самой грани болезненности. Я попыталась пошевелиться, и жар снова вспыхнул, но теперь точечно. Мука, словно кипятком плеснули на кожу, горела в груди, в животе и даже в горле.

Я распахнула глаза и наткнулась на тёмные бусинки стоящей передо мной медведицы. Мимика зверя не отличалась выразительностью, но почему-то мне казалось, что Лилит удивлена. Ещё бы ей не быть удивлённой: множество светлых огоньков отражались в её глазах, не столько разгоняя тьму, сколько придавая глубины.

Я посмотрела на свой живот. На месте страшной раны — не широкой, но глубокой, будто в меня вонзили полуторный меч, мягко мерцала божественная магия, напоминая роящиеся облако жирных светлячков. Я подняла руку к горлу и нащупала жар чуть выше основания шеи.

Да уж, с таким не живут.

— Уррррфывв, — что-то среднее между рычанием и стоном издала медведица со всё тем же невозмутимым выражением морды.

Раны постепенно переставали гореть огнём. Всё острее, всё навязчивее и требовательнее ощущалось тепло где-то на периферии сознания.

Вцепившись пальцами в шерсть, я поднялась на ноги. Огромная звериная башка подставилась под локоть, выступив мне опорой.

Встав и прислушавшись к ощущениям в теле, я выпустила Лилит, попробовала стоять самостоятельно.

Получилось.

— Пошли, — кивнула я сторону выхода, — теперь Кадан навряд ли нас караулит. Догоним его снаружи.

Медведица двинулась вперёд, безапелляционно подвинув меня за спину. Толкаться плечами я не стала, уверенная в отсутствии новой ловушки.

«И что это было?» — спросила я мысленно, чувствуя себя редкостной идиоткой, но понятия не имея, как ещё доставить вопрос по адресу. Разве что священный символ у Рикардо попросить…

Мыслеобраз, ничем не отличающийся от того, каким общались демоны, расцвёл в сознании.

Я вспомнила амулет Амодея, вспыхнувший в моей руке божественной магией. Боль в обожжённой коже, запахи отчаяния и ярости, хрипы паладина и кровь, пузырящаяся на месте отгрызенного носа.

Я попросила, и мне ответили. Одвал соврал, обманул магическую вещицу, пускай и посвящённую богам, но созданную людьми. У меня не вышло. В своей мольбе я была отчаянно-честной. Её услышали и не оставили без внимания.

«Вот только обращалась к Небесам я больше одного раза», — поднялось в памяти болезненно-злое.

Давление света в сознании ослабло, словно бы сущность шагнула назад, отвела взгляд неловко.

Спустя мгновение мой разум окутало мягким, умиротворяющим теплом. Будто на плечи шаль накинули из тонкой шерсти, приобняли нежно, ещё и кружку чая, креплёного травяной настойкой, всучили в руки.

Если это не утешение, то я определённо ничего не понимаю в мире.

Вот только облегчения оно не несло. Было неуютно, неловко и хотелось освободиться.

Чай из рук забрали, реагируя на мой протест. Шаль оставили. Неловкость усилилась в несколько раз — теперь я чувствовала себя так, словно бы сидела под пристальным, чересчур внимательным взором.

Не злым и, кажется, даже не угрожающим, не обещающим ничего дурного, но испытующем настолько, что от него хотелось спрятаться.

Да и разве боги не могли лгать?

Навязчиво подумалось об амулете Амодея. Сломанном амулете, что всегда был рядом со мной. Первые годы я не расставалась с ним, носила в кармане и касалась каждый раз, когда начинала тонуть в сомнениях.

Иногда он казался мне тёплым, столь тёплым, что ощущался через несколько слоёв одежды. Я верила — это иллюзия, самообман разума, нуждающегося в поддержке. Это не могло быть правдой.

Всплеск неестественной радости, очевидно, «внешней» подтвердил худшие мои догадки.

Я просила помощи, и я её получила. Я выбросила светлых богов из головы, запрятала их в самый дальний уголок памяти и засыпала сором, дабы не вспоминать лишний раз.

А они — или, вернее, она — продолжили за мной приглядывать.

Приглядываться. Я осознала, что «приглядываться» лучше отражало происходящее.

Калейдоскоп воспоминаний проносился перед глазами: милосердие и жестокость, равнодушие и горячность, ложь, ложь, ложь.

Меня затошнило, зашатало так сильно, что пришлось вцепиться пальцами в круп медведицы, идущей впереди.

Собственные эмоции сливались с внешними, забытые воспоминания, воскрешённые чужой рукой, открывались с неожиданных сторон. В голове шумело. Ещё чуть-чуть и Сарано — так, кем я привыкла считать себя, растворилась бы в чужой воле, столь же мягкой, сколь и неумолимой, увлекающей её, словно река сорвавшийся с ветки лист.

Давление ослабло. Изнутри поднялись вина и стыд. Не сразу, очень не сразу я осознала, что они чужие.

И только тогда я начала злиться.

Осквернённая земля подхватила мою злость, словно воспела. Барабаны, призывающие в бой, и гортанные голоса, славящие победителя. Свирели и флейты, бурно празднующие кровавый триумф.