Темная кровь

Об Одвале я старалась не думать. Одно только предположение, что брат мог согласиться с моим убийством, выводило меня из равновесия. Мысль, что его обманули, злила настолько сильно, что меня снова тянуло покалечить себе руки. Я говорила Одвалу, что Цаагал мразь. Он обязан был верить мне, обязан был держаться верности отцу, а не играть в шпиона.

Впрочем, Сохор мне тоже не помог. И это не изменило бы совершенно ничего.

Долгие годы Одвал распоряжался моей жизнью. Моё благополучие зависело от его воли. Он мог наказывать меня, но ему хватало сил обеспечивать мне относительную безопасность.

Больше нет.

Предавал брат меня или нет, значения теперь не имело. Не в его силах было меня защитить. Подчиняться ему отныне не имело смысла.

И Рикардо тоже с этим не справится. Уже сейчас он пошёл просить помощи Амодея.

Чего ради мне искать поддержки от мужчины, кто даже женщину, какая ему нравится, в свой дом привести не может?

С радостным трепетом я пришла к заключению: настало время защищать себя самой.

А это удобнее делать дома.

Пара солдат, сидящих у костра, глядели на меня сумрачно. Едва ощутимый вкус лакрицы возник на языке.

— Тебя отец выкупать отказался? — спросил темноволосый мужчина не то с любопытством, не то с издёвкой.

Придумывать едкий ответ не было сил. Я ответила сухо:

— Меня.

— А почему? — спросил его молодой напарник с удивительно светлыми, облачно-голубыми глазами. Удивительными для человека.

— У него достаточно детей.

— Сарано! — окликнули меня со спины. Я не сразу узнала голос, но, обернулась и мгновенно вспомнила лицо.

— Микель, — откликнулась я.

Он был один. Подошел и подсел к костру. Посмотрел выразительно на мои руки. Я не прятала их. Пускай Рикардо разбирается с этим, как проснётся.

— Быстро ты, — присвистнул Микель, явно удивлённый.

Я пожала плечами и спросила очевидное.

— Как себя чувствуешь?

— Жить буду. Ты всё ещё с лордом Ломмаре? — спросил Микель будто бы с намёком.

Я задумалась всерьёз. Микель, если так подумать, нравится мне больше Рикардо. Он казался сильнее и держался как воин. И он мне ещё не отказывал. С ним я, вполне вероятно, могла бы уединиться уже этой ночью и получить хоть какое-то удовольствие.

Почему-то мне стало гадко. Я размышляла о связи с Микелем примерно так же, как прежде, думала о встречах с Юлом, но чувствовала совершенно не то, что в прошлом.

Вспоминался Рикардо.

«Нравится жрецу полезнее — сказала я себе строго, — он выше в человеческой иерархии. Он владеет магией. Лучше нравиться ему».

— Да, он меня теперь не отпустит, — ответила я в тон Микелю. Понял он меня или изначально не предполагал всего того, что я услышала в его вопросе, но эту тему мы закрыли.

Микель начал рассказывать о стычке с оборотнями. Солдаты задавали вопросы и делились своими байками. Взгляды в мою сторону были редкими и почти невраждебными.

— Почему он тебе подчинился? — спросил темноволосый с каплей подозрения, словно ложкой дёгтя, растворенной в бочке любопытства.

— Они так созданы.

— Вами?

— Демонами.

— Зачем демоны сделали их подчинёнными вам? — спросил светлоглазый.

Мне пришлось рассказать подробнее. О демонах, об оборотнях, о покорности, привязанной к нашей тёмной крови.

Люди слушали с интересом. А я удивлялась, что после стольких лет войны они, похоже, не так уж много о нас знают.

А мы о них знаем ещё меньше.

— Кто такие паладины? — нашла я момент для своего вопроса. — Чем они отличаются от жрецов? Кто кому подчиняется?

Ровным, слегка хриплым голосом заговорил темноволосый солдат.

— Жрецов служению богам с малолетства учат, в юности посвящают. Жрецы священные тексты разбирают, гадают, знаки толкуют. Магию богов используют, но не с каждым из них хоть раз в жизни бог напрямую поговорит. Паладинов боги выбирают сами. Привлёк внимание Небес делами и волей — услышишь голос, получишь силы. Разочаруешь покровителя — снова станешь обычным человеком. Что за обеты паладины приносят и каким правилам следуют — всё это только между ними их его покровителями.

Солдат замолчал, но еще несколько штрихов добавил Микель:

— В Отлеске ни церковным, ни королевским судом паладинов не судят: что ни сделал — все во благо. Пока бог одобряет — людям грех роптать.

«Значит, от рождения свои силы они не получили, — запомнила я, — значит, слово Амодея всегда будет весомее, чем слово Рикардо».

Идею попытаться понравиться Амодею я отвергла из-за ее нереалистичности.

Вскоре отправился отдыхать Микель. Затем сменился караул. Говорить с новыми людьми я не захотела и ушла обратно в шатёр.

Спать желания не было, но лечь и расслабить спину — да.

Для двоих кровать была узкой, но я легла рядом со жрецом, а он не проснулся. Его лицо было совсем близко к моему. Его дыхание я чувствовала своими губами.

Во сне Рикардо казался ещё моложе, ещё мягче. Волосы разметались по подушке, прилипли ко лбу. Я обратила внимание на дурацкий завиток у виска.

Хотелось к нему прикоснуться, но зачем я и сама не понимала. Не было страсти, не жгло желанием, но пело внутри что-то, чего я не чувствовала к мужчинам прежде.

Любопытно.

Не сдержавшись — не пытаясь сдерживаться — я подняла руку и кончиками пальцев провела по его щеке.

Рикардо смешно сморщился, вжал голову в плечи и натянул одеяло выше. Я фыркнула и решила больше его не беспокоить.

Заснуть этой ночью у меня не вышло.

Рикардо, проснувшийся через несколько часов, вздрогнул, увидев мои глаза напротив.

— Страшно? — спросила я невинно, будто на моём языке не играл острый вкус разлитого в воздухе испуга.

— Удивлён, — соврал он, — засыпал, знаешь ли, один.

Я села на постели.

— Ты сказал, что мы поговорим завтра.

Рикардо вздохнул страдальчески.

— Я имел в виду не столь буквальное «завтра». Может, хоть поедим сначала?

Я пожала плечами, демонстрируя скорее согласие, нежели отказ. Интересно, какое оправдание он придумает дальше для того, чтобы не посвящать меня в свои планы и не рассказывать о том, что скоро здесь будет бойня?

Кровь и малина — рикардово раздражение разлилось по шатру. Я вскочила на ноги и переплела пальцы. Разозлилась и расслабила руки, заставляя их спокойно висеть вдоль тела.

Меня злило, что я раздражаю Рикардо. Злость, что не удивительно, не делала меня ни миролюбивее, ни дружелюбнее.