Страница 36 из 80
Жирная похлёбка с незнакомыми специями и удивительно солёным хлебом захватила всё моё внимание. Неудивительно, с учётом того, как давно я ела последний раз. Лишь утолив первый голод, я задумалась, что жрец бросил меня здесь какого-либо присмотра.
Это было интересно.
Быстро доев всё, что было в моей миске, я решила испытать пределы дозволенного. Занесла посудину на мойку. Лениво оглянулась, будто бы ища и не находя кого-то. Зевнула, прикрыв рот ладонью и сыто прищурившись.
А затем невозмутимо пошла к выходу из шатра.
Глухота людей к запаху эмоций была мне на руку. Я почти не сдерживала запах своего напряжения, контролировала лишь лицо и жесты, но никто ничего не замечал! Так забавно.
На полпути к выходу группа из трёх солдат вперилась в меня своими настороженно-враждебными взглядами. Я сжалась мысленно, ожидая вопросов или криков, возмущений или требований остановиться.
Ничего не случилось. Люди следили за мной, но удерживать не пытались.
На выходе из шатра я позволила себе расслабленный выдох. Ускорила шаг, будто точно знала куда иду. Будто не шаталась праздно, из чистого любопытства проверяя, не хватит ли кто-нибудь меня за шкирку.
Вот только что дальше делать я пока не придумала.
Не иначе как по привычке мелькнула мысль о побеге. Я выбросила её из головы. Из лагеря меня явно не выпустят, только отправят обратно под охрану. Хорошо, если не запрут в яме для пленных.
Да и куда бежать я всё равно ещё не решила.
В голове сформировалась лишь одна идея. Принюхавшись, я пошла на запах крови, боли и страха.
В лазарет, как оказалось.
В крупном шатре, рассчитанном на несколько десятков больных, сейчас лежало всего четверо. И все как один они уставились на меня.
К мелиссе и морошке — растерянности и подозрительности, примешивался солоновато-сладкий, странно-травянистый вкус враждебности.
Он был похож на лакрицу. Я пробовала её когда-то давно, но она мне не понравилась.
Тщательно скрывая собственную растерянность, я пошла к единственному воину, которого знала по имени.
— Микель — остановилась я рядом с его постелью.
— Здравствуй, — поприветствовал он меня в ответ, поднимаясь на постели повыше.
Уголки губ Микеля чуть дёрнулись, выдавая сдерживаемую улыбку. Под недоумением и подозрением, чьи запахи я ощущала языком, скрывалось странное удовлетворение. Мысли людей не всегда были для меня очевидны, но никто не мешал делать предположений.
Неужели Микель рад, что я решила его проведать?
Я ощутила смущение. Смущение и неловкость.
Резко распахнулся полог шатра.
— Сарано, — с явным облегчением окликнул меня Рикардо. Я развернулась и пошла к нему быстрым шагом.
— Ты чего хотела-то? — крикнул мне вслед Микель.
— Убедиться, что ты жив, — соврала я, даже не обернувшись.
На лице Рикардо мелькнула довольная улыбка, которую он мгновенно стёр.
Захотелось его ударить. Бить жреца было нельзя, и потому я только врезалась в него плечом. Рикардо даже не ойкнул, наглядно демонстрируя: для таких манёвров я была мелковата. И это тоже раздражало.
От нахлынувшей злости мои щёки запылали.
— Не ходи больше одна по лагерю, — попросил Рикардо, стоило нам оказаться вне лазарета, — это вызывает вопросы.
Я не стала отвечать, и жрец уже привычно мне тяжело вздохнул. Не стал ругаться прилюдно, довёл вначале до своего шатра. И только после того, как мы остались наедине, Рикардо позволил себе строго, слегка упрекающе поворчать.
— Я не смогу убедить Амодея в том, что тебе можно верить, если ты будешь вести себя так.
— Разве я говорила, что мне можно верить?
— Хватит паясничать, — начал он, наконец-то, злиться.
Это мне понравилось.
Удовлетворенная улыбка, невольно возникшая на моём лице, недовольство Рикардо лишь усилила.
— Ты не сбежала с оборотнем.
— Растерялась.
— Твой отец, судя по всему, согласился убить тебя.
— У нас никогда не было хороших отношений.
— Ты сама хотя бы понимаешь, чего добиваешься? — повысил Рикардо голос и подошел ближе, словно бы пытаясь выглядеть угрожающе. — У твоих действий есть хоть какая-то разумная цель?
Очень хороший вопрос…
— Нет, — ответила я честно.
— Я могу о тебе позаботиться. Если ты позволишь.
Мне вспомнились постулаты «Принцессы Милости». Губы сами собой растянулись в ядовитой улыбке.
Я сделала шаг вперёд, оказываясь к жрецу вплотную. Глядя на него снизу вверх, но почему-то чувствуя превосходство.
— Надеешься, что если притащишь в ваш храм покорное и мечтающее о прощении серокожее исчадие Бездны, то тебя по службе продвинут? В вашей религии это великий подвиг. Да? Ради этого стараешься?
В этот миг мне показалось, что он меня ударит.
В этот миг я осознала, что именно этого я и добиваюсь.
Когда от привычного мира остались лишь страхи и растерянность, я отчаянно искала в нем хоть что-нибудь обыденное. Что-нибудь предсказуемое.
Хотя бы побои в ответ на дерзость.
Бить меня жрец не стал. Развернулся и вышел, оставив за собой шлейф обиды, бешенства и глубокого разочарования.
А я стояла столбом и чувствовала, как задыхаюсь от боли.
Привычки ломать вещи у меня не было. Это было бессмысленно: вещи ничего не чувствовали.
Ломать стоило людей.
Я села спиной к постели и задёргала руками, что обхватывали мягко сияющие путы. Золотые нити были тёплыми. Рывки делали их горячими, но, к сожалению, терпимо горячими. Как не тянула бы я их, как не давила, но получить ощущений достаточно сильных у меня не выходило.
Тогда я попробовала использовать магию. Пытаясь одновременно отрастить теневые когти и вырвать руки из пут, я всё-таки добилась желаемого. Кожу обожгло огнём. Чем сильнее я старалась, тем ярче были страдания.
Они успокаивали. Боль, обычная, физическая боль, делала мир простым и понятным. Превращала чувства, справиться с которыми я была не в состоянии, в переживания приземлённые и банальные.
Во что-то с чем жить я давно привыкла.
Постепенно мне становилось легче.
Когда Рикардо вернулся, я сидела за столом, сложив руки на коленях. Мои «развлечения» оставили на запястьях следы из кровоточащих ожогов. Я натянула пониже рукава рубахи, как могла спрятала это безобразие.
Мне только жалости его не хватало.
Он же пожалеет.
— Я не знаю, что с тобой делать… — начал жрец, подойдя ближе и став рядом со мной.