Страница 17 из 21
10
Не зная усталости и не разбирая пути, мы движемся вдоль берега бушующего моря. Куда идти непонятно, но нечто в голове подсказывает, что трогать маму бессмысленно. Она не пойдёт за мной, накричит гадостей, отречётся.
Мама…
Опускаю голову.
Сколько должно пройти времени, чтобы она успокоилась и забыла о своём помешательстве? Настолько она ненавидит меня, что готова убиться?
В тишине, нарушаемой шипением моря и змей, мы не знаю как добираемся до душного порта. Пьяные моряки вскрывают бутылку.
– О! Ты глянь, Гектор, да будь мне трижды проданным! Это чего за пёс Гекаты?!
На пьяный раскатистый голос обратили внимание с дюжину человек. Мутными взглядами они обводят нас с Медузом.
– Чей-то пёс Гекаты? Девка не дурна собой, сиськи, как у моей второй жены! – хихикает и едва ли не валится на пол пузатый смердящий хмелем мужик.
Ненавижу пьяных. И связываться с ними не хочу, настроения гнать их подальше нет. Я просто хочу уплыть хоть куда, лишь бы не видеть этой прогнившей от гнёта Полидекта земли. Так будет правильно.
– Вы… – начинаю я разговор с требования привести нас к капитану, но не успеваю даже рта раскрыть, как раздаётся визг.
– Пёс! Чудовище! У него… змеи!
Я ожидала, что Горгона не примут в обществе, но эффект, который он производит своим появлением удивляет.
– В воду! Оно нас не достанет!
Кто-то бросается в рассыпную, кто-то швыряет в нас пустой графин, который Медуз ловит на лету и сжимает. Разбитое стекло пылью оседает у наших босых ног.
– Господин… господин, молю! – двое моряков падают на пол, пачкаясь в грязи и напарываясь на осколки графина. – Мы будем молиться вас… помогите… проучите, добрейший господин, нашего капитана, пусть выплаты выплатит, сын блудницы.
Медуза не впечатляют слова смертных. Он недовольно хмыкает, змеи на голове стонут, готовые напасть на любого.
Сейчас же…
– Медуз… – раньше, чем осмысливаю свои действия, подаюсь вперёд, цеплясь за его твёрдое обнажённое плечо. – Не надо!
Но мужчина проходит дальше, мимо молящихся пьяниц, вдоль пропахшего тиной порта. Я следую за ним вприпрыжку, чтобы не отстать от мощной спины. Ладонь жжёт от короткого прикосновения.
Медуз решителен, груб, но спокоен. Он находит нам судно, не испугавшееся подвезти. Вернее, капитан и матросы так испугались, что согласились переправить нас хоть в Атлантиду.
– Куда? – когда Медуз оборачивается на меня, пьяные работяги выдыхают.
Выдержать этот… каменный взгляд сложно.
Я пожимаю плечами. Сейчас мне всё равно. Хочется только пересидеть в спокойном месте, да решить, как вытаскивать маму из беды. Может…?
– Атлантида, – решаюсь я.
Капитан судна нехотя кивает, обещая, что плаванье пройдёт мирно, особенно, если дорожайшие гости не будут выходить из своей каюты.
– Нам подходит, – соглашаюсь.
Провести время в тесной коморке со знакомым чудовищем? Или в тесном коридоре с пьяными мужиками?
Моё решение пахнет безумством, но лучше я буду с Медузом, чем с этими трусливысливыми крысами. Не удивлюсь, если они наймут головорезов ещё в порту.
– Мы будем делать, что зах-хотим.
Возражать никто не смеет. Нас провожают на судно несколько младших матросов. Их колени трясутся, они еле держатся на ногах, чтобы не упасть. Один даже в истерике спрыгивает за борт.
Когда мы остаёмся в мрачной деревянной комнатушке вдвоём, я прислоняюсь лопатками.
И почему больше нет страха глядеть в изумрудные глаза? Нет дрожи от вида роящихся успокоившихся змей? Нет звериной ненависти и желания отрубить чудовищу голову?
Я выжата. И, наверное, безумна, как мать.
– Почему ты не убил моряков? – задаю вопрос, потому что тишина начинает давить.
Медуз не отрывает от меня взгляда с тех пор, как мы остались вдвоём. Изучает, рассматривает, размышляет.
И о чём может думать чудовище?
– Не захотел.
– Ты же злился на них, они кинули в тебя кувшин, они оскорбляли тебя.
Я помню, как мышцы на его шее напрягались, как сжимались кулаки. Почему Медуз стерпел унижение? Он же мог уничтожить всех и каждого.
Медуз молчит, кажется, он не ответит уже никогда. Только змеи на голове шепчат свою историю.
Усталость даёт о себе знать и требует, чтобы я, наконец, прилегла в кровать. Пусть та деревянная, кривая и жёсткая, зато в ней нет червей и земляных ос. Наверное.
– Я видел с-спальню Полидекта на С-серифе, – голос его был ровным, как морская гладь на рассвете. – Пос-сле того, как обратил его. Перед уходом. На той ст-сене фрески.
Он замолчал, и в его глазах, таких нечеловечески зеленых, мелькнула боль, древняя и глубокая.
Дремота немного спадает. Я затаиваю дыхание, ожидая продолжение. Причём тут гад-царь? Что Горгон мог увидеть?
– Мои сестры. Сфено. Эвриала. Такими, какими они были до проклятия. Улыбающиеся, с живыми глазами. Я узнал их.
Он сжимает кулак, змеи на голове шелестят печальную мелодию.
– Зачем ему твои сёстры? Откуда Полидект мог их знать? И где они сейчас?
– Их прокляли из-за меня. Афина обратила их в крылатых женщ-щин и объявила охоту, – говорит ровно, но я чувствую боль. Даже у чудовища есть чувства.
Мне становится душно. Кажется, я представляю, чего ожидать.
– Их уничтожили. Убили. Ос-стался только я. И ох-хотилис-сь уже на меня.
– Полидект… – вздыхаю. Ноги сами роняют меня на кровать. – За твою голову ему бы что-то вручили?
– Афина нарекла бы его с-своим подданным, он возымел бы влас-сть. Боги любят тех, кто им угождает, они любят придумывать задания.
– Они жестоки.
Вспоминаю голос в голове. Афродита хочет насолить Афине, поэтому помогает мне. Для них это игра, а мы, смертные, в ней лишь ничтожные игрушки.
– Боги, – шипит мужчина. Змеи встают дыбом, но быстро опадают на макушку. – Люди.
Медуз не простит Афину, не простит свою бывшую возлюбленную.
И я почему-то ощущаю умиротворение в груди. Ведь плохих нельзя прощать, только поэтому же?
– Я ос-сознал, что мес-сть не победа. Это… пыль. И я устал от пыли, я ДОС-сыта наелся ненавистью. Я ус-стал быть чудовищем.
– Ты не чудовище.
Слова вырвались сами. Я вскакиваю с места и взмахиваю рукой.
Почему я так сказала? Кто повелевает ртом?!
Губы Горгона дёргаются, он удивлённо смотрит на меня, а я едва решаюсь не отводить взгляд.
– То есть ты чудовище, но… есть те, кто хуже тебя.