Страница 42 из 108
— Только что главный дворцовый евнух Северус и заместитель министра по налогам и сборам Маркус Август, действуя по прямому императорскому указу, привели к нашим воротам отряды столичной гвардии. Они приказали молодому генералу Юлиану немедленно возглавить войска, чтобы подтвердить личность Седьмого принца и покарать изменников, — лаконично доложил Клеон. — Что было дальше, мне неведомо. Стараясь действовать втайне, госпожа Валерия сказала, что резиденция Валериусов сейчас окружена шпионами и находится в смертельной опасности. Сама она не могла покинуть поместье, а потому велела мне во что бы то ни стало спасти вас и доставить домой.
При этих словах моё сердце окончательно ухнуло в бездну. Я не ожидала, что этот сокрушительный удар со стороны Императора Октавиана последует так молниеносно.
Какие ещё «изменники» могли окружать Каллума? Это был лишь предлог. Дворец жаждал вырвать Безумному Регенту клыки и когти ещё до того, как он успеет заявить свои законные права на престол Остерии и укрепить свои позиции. Более того, заставив именно наш род Валериусов вести карательные отряды, Император устроил жестокую проверку нашей верности, намереваясь одним выстрелом убить двух зайцев.
Мои лихорадочные мысли прервал нарастающий шум, доносившийся с переднего двора. В этот глухой предрассветный час непривычный гул голосов и лязг оружия звучали особенно зловеще.
Я заставила себя взять волю в кулак и повернулась к гвардейцу: — На улице есть чужаки?
— Когда я пробирался сюда, у заднего крыла никого не было, — ответил Клеон. — Прошу вас, младшая госпожа, следуйте за мной.
Помедлив секунду, я схватила со стола светло-алую вуаль, судорожно сжала её пальцами и поспешно закрепила на лице, полностью скрывая свои черты.
Когда мы добрались до излома крытой галереи, я резко остановилась. Всего час назад я стояла на этом самом месте плечом к плечу с Каллумом, любуясь ночным садом. Но теперь моему взору открылась леденящая душу картина: парадный двор был до отказа забит императорскими гвардейцами, чьи обнажённые мечи зловеще поблёскивали в багровом пламени факелов.
В самом центре двора, на коленях, заставили стоять двух связанных людей.
Мои глаза испуганно расширились, когда я узнала в одном из избитых, истекающих кровью мужчин личного слугу Каллума, который ещё днём передавал мне весточку от принца. Это был Бран — тот самый весёлый юноша, который всегда так открыто улыбался.
— В годы изгнания Вашего Высочества бог знает сколько презренных бунтовщиков и грязных изменников вилось вокруг вас, пытаясь использовать или причинить вред королевской крови. Глядите, сегодня мы поймали двоих главарей этого восстания! — молодой чиновник в одеждах евнуха с силой прижал голову Брана к сырой земле и с притворной почтительностью обратился к замершему неподалёку Каллуму: — Интересно, как Ваше Высочество желает поступить с этими предателями? Обезглавить на месте или подвергнуть четвертованию?
Моё сердце болезненно сжалось, пропустив удар. Я прекрасно понимала, в какую дьявольскую ловушку загнали Каллума. Он ни в коем случае не мог признать Брана своим человеком. Стоило ему проявить хоть каплю жалости или признания, как Дворец тут же обличил бы его в тайном создании мятежной фракции и государственной измене.
Сам Каллум стоял чуть поодаль, скрытый густыми ночными тенями. Его лица было не разглядеть, но я буквально кожей чувствовала, что в эту секунду на его губах играет привычная, безумная и леденящая душу ухмылка.
В следующее мгновение в воздухе коротко и ослепительно полыхнула сталь.
Всё произошло слишком стремительно — я даже не успела до конца осознать случившееся. Острое лезвие вонзилось прямо в грудь Брана, и когда Каллум с абсолютным, гробовым спокойствием разжал пальцы, его шёлковый тёмный рукав уже окрасился огромными багровыми пятнами чужой тёплой крови.
Тела Брана и второго пленника одно за другим безжизненно повалились на землю. Во дворе воцарилось мёртвое, грозовое молчание. Каллум Рейн лично оборвал жизнь своего преданного слуги, безжалостно похоронив тайну под слоем свежей крови.
Притворная, слащавая улыбка на лице евнуха Северуса мгновенно застыла. Все присутствующие во дворе гвардейцы оцепенели от сковывающего ужаса, не смея даже вздохнуть.
Каллум медленно, с вызывающим изяществом разжал окровавленные пальцы. Клинок с резким, чистым металлическим звоном упал на каменные плиты, оставив на них багровые брызги. В его осанке не было ни капли раскаяния или страха перед дворцовыми ищейками — лишь леденящая, абсолютная пустота. В этот миг в нём ожил безумный, жестокий тиран, для которого чужие жизни — не более чем пыль.
— Раз уж эти мятежники целились в этого принца, то и покарать их следовало мне, — произнёс Каллум. Его голос звучал пугающе ровно, без единого всплеска эмоций, словно он говорил о скучном дворцовом церемониале, а не о жестоком убийстве собственного слуги.
Он обвёл неторопливым, леденящим взглядом застывших мужчин и вкрадчиво, с едва уловимой издевкой добавил: — Господа проявили величайшее рвение, защищая мою жизнь. Желаете ли вы с почтением вернуться во дворец, дабы просить у Его Величества наград за верность.. или же вы намерены допросить этого принца прямо сегодня ночью, здесь, в дорожной грязи?
Северус опустил взгляд на два безжизненных, истекающих кровью тела у своих ног. Его холёное лицо побледнело, став серым как пепел, а по спине, очевидно, пробежал смертный хлад. Спесь и высокомерие главного евнуха испарились без следа. Он явно осознал, что перед ним стоит вовсе не беззащитный, загнанный в угол принц в изгнании, а непредсказуемое чудовище, готовое без колебаний перерезать глотку любому, кто осмелится сделать шаг навстречу. Потребовалось немало усилий, чтобы евнух выдавил из себя жалкую, дрожащую улыбку: — Как.. как мы смеем, Ваше Высочество. Упаси нас боги.
— Вот и славно. Уберите здесь всё. Это зрелище оскорбляет мой взор, — бросил Каллум.
Едва заметно шевельнув уголком губ в презрительной усмешке, он развернулся и пошёл прочь. Он без малейшего сожаления проигнорировал и Северуса, и застывшего каменным изваянием Маркуса Августа, на чьих лицах смешались ярость, бессилие и первобытный страх. Каллум удалялся вглубь галереи, оставляя за собой шлейф чужой смерти, окутанный аурой тотального, зловещего превосходства.