Страница 16 из 108
Глядя на неё, я почувствовала, как болезненно сжалось моё сердце. В своей прошлой жизни, после стремительного угасания и краха великого рода Гире, Беатрис была вынуждена поспешно выскочить замуж за недостойного человека, полностью погубив себя. Страх за её судьбу ледяной иглой прошил мои мысли.
Я ласково сжала её пальцы: — Твоя бабушка крепка духом, подобно вековой горной сосне, а её долголетию позавидуют журавли. Вот увидишь, она обязательно поправится.
— Пусть твои праведные слова станут благословением, Элли, — Беатрис на мгновение задорно рассмеялась, отгоняя нахлынувшую меланхолию, и решительно взмахнула руками. — Полно о грустном! Идём скорее запускать фонари!
В это время Каллум всё ещё сидел на уединённой галерее. Облокотившись на резные деревянные перила, он лениво наблюдал за бурлящим, бесконечным людским потоком внизу, удерживая в руке чашу с недоеденным виноградным кремом. Его бледные пальцы с изящными, аккуратно очерченными ногтями без малейших усилий держали хрупкий белый фарфор.
Опасаясь, что он почувствует себя покинутым и чужим на этом чужом празднике жизни, я поспешно взяла расписной бумажный фонарик и уже собиралась направиться к нему, как вдруг Юлиан резко вскинул руку и удивлённо воскликнул: — О надо же! Неужели это Адриан?
Я замерла на месте и невольно проследила за направлением взгляда брата.
У самого подножия Моста Небесной Живописи людская толпа была настолько плотной, что яблоку негде было упасть. Двое молодых людей в роскошных шелках, восседая на статных породистых скакунах, оказались намертво заблокированы у обочины, лишенные возможности сделать даже шаг.
Один из них, облачённый в белоснежные одежды с изысканным серебряным поясом, сохранял на лице абсолютное, безмятежное спокойствие — это действительно был Адриан Август, сын канцлера. А вот рядом с ним, то и дело раздражённо поправляя богатый парчовый робей, задыхался от возмущения принц Элиан Рейн, принц Наксоса, которого мы не видели уже целую вечность.
Валерия, заметив их, озорно зажмурилась. Она быстро смяла подвернувшийся под руку клочок бумаги в плотный комок и ловко метнула его вниз, прямо с высоты моста.
Снаряд с безупречной точностью угодил принцу Элиану прямо в грудь.
Уже изнывающий от невыносимой жары и давки принц Наксоса яростно вскинул голову, готовый разразиться проклятиями, но стоило ему увидеть стоящую на мосту Валерию, как его нахмуренные брови мгновенно разгладились. Он широко улыбнулся, и громко, на всю улицу, прокричал: — О, лейтенант Валериус!
Адриан тоже поднял голову на этот крик. Его взгляд почти сразу отыскал меня — я стояла на Мосту Небесной Живописи, сжимая в руках хрупкий фонарик желаний. В ту же секунду его глаза мягко, трепетно блеснули, словно в них отразились все звёзды этой ночи.
Каллум, внимательно наблюдавший за этой сценой из темноты своей галереи, перевёл ледяной взор на Адриана. На самом дне его зрачков заворочался первородный, удушающий мрак, а губы искривились в хищной, зловещей усмешке.
— Я спущусь ненадолго, — Валерия заговорщически подмигнула мне, вложила в мою ладонь перо для написания прошений и, заложив руки за спину, весело направилась вниз, чтобы поприветствовать принца Наксоса.
Спустя всего несколько минут Адриан поднялся на наш ярус. Он мягко и учтиво поклонился мне: — Рад встрече, дорогая Элара.
— Братец Адриан, — я никак не ожидала, что он решит подняться к нам, и поспешно ответила на его приветствие вежливым поклоном.
* * *
Каллум Рейн
В полумраке галереи я стоял абсолютно неподвижно, словно каменное изваяние, безразлично наблюдая из тени за тем, как они обмениваются этими фальшивыми, приторными любезностями. Моё лицо оставалось безупречно непроницаемой, мёртвой маской. Кончиками пальцев я лениво подцепил со дна фарфоровой чаши скользкий, наполовину растаявший кусочек льда и медленно отправил его в рот.
«Какое убогое, невыносимо раздражающее зрелище», — безмолвно и ядовито пронеслось в моей голове.
Я почувствовал, как губы сами собой кривятся в привычной, леденящей усмешке. Коротко переговорив с этим Адрианом о каких-то ничтожных пустяках, Элара поспешила обратно на мост — помогать своей подруге распутывать шнуры бумажных фонариков. Она снова оставила меня здесь, во тьме.
Стоило ей отойти, как всё это ликующее, бескрайнее море праздничных огней, затопившее улицы Остерхольда, в один миг сделалось невыносимо резким. Чужой восторг больно, яростно колол мне глаза. Вокруг было слишком много лишнего, бессмысленного, отвратительного света, к которому я никогда не принадлежал.
Я медленно, с глухим хрустом разгрыз ледышку, полностью растворяясь в её безвкусном холоде.
Опустив взор на свои светлые одежды — те самые, что я нацепил сегодня исключительно ради неё, — я недовольно нахмурился. Если на ткань этого безупречно чистого цвета сейчас прольётся густая чужая кровь.. это, пожалуй, окончательно испортит моей госпоже всё её праздничное настроение. А я не хотел видеть её слёз.
Отправив в рот очередной осколок льда, я принялся неторопливо, размеренно постукивать пальцами по резным деревянным перилам.
Нет. Я не стану убивать Адриана Августа прямо сейчас. Это было бы слишком просто, слишком милосердно. В этом прогнившем мире существовало великое множество куда более изощрённых, изысканных способов растерзать человеческую душу, вывернуть сердце наизнанку и заставить его вечно истекать невидимой кровью. Мне было искренне, до дрожи любопытно узнать: сколько будет весить их хвалёная детская дружба и её мнимая привязанность, когда на чашу весов я хладнокровно брошу выживание и политические интересы всего великого рода Августов? Пусть этот благородный господин сам захлебнётся своим отчаянием.
* * *
Элара Валериус
Когда я наконец освободилась и спустилась с моста, Каллум ждал меня всё в том же углу галереи. Он сидел неподвижно, его лицо было полностью сокрыто густой, непроницаемой тенью от ширмы, а чаша из-под ледяного крема была абсолютно пуста.
— Вейн! — я подбежала к нему, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы, и заговорщически прошептала: — Угадай, где я только что была?
Каллум медленно поднял на меня тяжёлый взгляд, и то слабое, едва зародившееся тепло в его глазах окончательно угасло, сменившись привычной морозной стужей. Оторвавшись от резных перил, он произнёс с ядовитой, едва уловимой полуулыбкой: — Видит небо, моя госпожа, у меня нет ни малейшего желания выслушивать о том, «где именно вы только что уединялись ради сладких речей с другими мужчинами».