Страница 17 из 108
Я на секунду опешила, поражённая его неприкрытой, удушающей ревностью, а затем невольно рассмеялась: — О чём ты вообще думаешь?
Каллум поднялся, его голос прозвучал пугающе тихо и веско: — Я думаю о вещах, которые принесли бы мне колоссальное, истинное удовольствие.. но которые вряд ли придутся по душе моей нежной госпоже.
Я снова тихо улыбнулась, а в глубине души затрепетали пугливые бабочки.
— Пойдём со мной. Я хочу показать тебе кое-что особенное.
Каллум продолжал пристально вглядываться в моё лицо, словно пытался прочесть сокровенные тайны на самом дне моей души.
— Ну же, скорее! Пока мой брат не заметил нашего отсутствия, — шёпотом поторопила я его.
Только тогда Каллум неохотно сдвинулся с места. Он бесшумно последовал за мной, пока я, бережно придерживая пышные полы юбки, быстро поднималась вверх по потайной винтовой лестнице.
Самый верхний ярус Башни Лазурного Небосвода представлял собой уединённый небольшой павильон, открытый всем четырём ветрам. Обычно здесь собирались высокомерные столичные поэты и именитые учёные, чтобы с высоты птичьего полёта искать вдохновение для своих баллад. Но из-за леденящего ночного ветра и позднего часа павильон оказался абсолютно пуст — лишь одинокая тусклая масляная лампа качалась под потолком, разделяя наше уединение.
— Это тайное место я отыскала совсем недавно. Отсюда открывается просто невероятный, безупречный вид, — я счастливо улыбнулась и обеими руками толкнула тяжелые деревянные ставни окна.
В ту же секунду перед нами распахнулась бездна ночного неба, глубокая и тёмная, словно разлитые чернила. Прямо над нашими головами мириадами алмазов горели далёкие звёзды, а внизу, насколько хватало глаз, извивалась и бурлила огненная река праздничного Остерхольда.
* * *
Каллум Рейн
Этот внезапный, ослепительный океан огней, хлынувший из распахнутого окна, ударил мне в глаза, заставив болезненно зажмуриться. Я медленно приблизился к каменному оконному проёму башни и встал с ней рядом, плечом к плечу.
— Моя госпожа отсутствовала так долго лишь для того, чтобы отыскать эту глухую, заброшенную высоту? — я иронично выгнул бровь, не сводя с неё глаз.
— А для чего же ещё? — резонно возразила Элара, глядя на меня с мягким вызовом. — Мне пришлось преодолеть целых пять этажей крутых, тёмных каменных ступеней, чтобы найти место на самой вершине, где нас никто-никто не потревожит.
— Зачем? — я замер, ловя её дыхание и не отрывая от неё своего взгляда.
— Что значит «зачем»? — она поспешно убрала за ухо непослушную прядь волос, растрёпанную безжалостным ветром, и нежно улыбнулась. — Разве я не обещала тебе, что мы вместе запустим воздушный фонарь желаний? Там внизу, под прицелом сотен любопытных обывателей и строгим надзором моего брата, это было бы совершенно невозможно.
С этими словами она аккуратно извлекла заранее припрятанную маленькую дорожную чернильницу, острое гусиное перо и хрупкий фонарь из тонкого светлого пергамента на ивовом каркасе, бережно разложив их на широком каменном подоконнике. Склонившись над ним, она уверенно вывела изящными, летящими буквами полную надежды каллиграфическую фразу: «Пусть всё в этом мире сбудется так, как желает сердце».
Закончив, она протянула ещё тёплое от её пальцев перо мне и, уютно уперев подбородок в ладони, устроилась на подоконнике прямо передо мной: — Теперь твоя очередь. Напиши своё самое сокровенное прошение. Кто знает, быть может, Богиня Элария услышит нас на этой высоте, и оно обязательно сбудется!
Я никогда в жизни не верил ни в богов, ни в святых, ни в силу глупых человеческих молитв. Все эти наивные смертные ритуалы с самого детства вызывали у меня лишь презрительную, холодную усмешку, ведь небеса всегда оставались глухи к моим крикам. Однако я безмолвно принял перо, сохранившее нежное, спасительное тепло её руки. Шагнув к чистой, нетронутой стороне пергамента, я обмакнул остриё в чернила и взмахнул рукой — мои строки ложились на бумагу стремительно, властно и остро, размашистыми готическими росчерками, напоминающими удары клинка.
* * *
Элара Валериус
Я заворожённо наблюдала за его безупречным, точёным профилем, мягко озарённым тёплым сиянием масляной лампы. В этот миг мне показалось, будто мы остались совершенно одни во всей огромной вселенной. В своей прошлой, кошмарной жизни я всем сердцем мечтала разгладить его вечную хмурость и хоть раз взглянуть на праздничные огни вместе с ним, но той иллюзии так и не суждено было сбыться. К счастью, сегодня мне наконец удалось исцелить эту застарелую, кровоточащую рану в своей душе.
Мой взгляд медленно скользнул вниз, на ещё влажные, сочные чернильные письмена, которые только что вывела рука Каллума.
Я всмотрелась в написанные слова — и моё дыхание мгновенно перехватило, а сердце пропустило удар от подступившего к горлу шока.
То, что вывело его острое перо, вовсе не было жестоким или кровожадным проклятием, каких я подсознательно ждала от будущего Безумного Регента. На светлом пергаменте красовалась твёрдая, решительная строка: «Пусть у Элли всегда будет мир и покой».
Самая обыкновенная фраза, какую из года в год из вежливости твердят на праздниках. Но оттого, что в этих размашистых готических росчерках его тёмная рука вывела моё тайное детское имя, сплетая его со скрытым, ведомым лишь нам двоим смыслом, эта надпись казалась запредельной, почти священной. Человек, рождённый во мгле и знающий лишь вкус предательства и чужой крови, просил у глухих небес покоя.. для меня.
Заметив, что я окончательно погрузилась в свои мысли и не свожу глаз с пергамента, Каллум неторопливо отложил гусиное перо в сторону. — Моя госпожа довольна моим почерком? — негромко спросил он, и в его вкрадчивом голосе проскользнули опасные, вибрирующие нотки.
Я с трудом заставила себя вынырнуть из оцепенения и одобрительно кивнула, стараясь унять трепет в сердце: — Каков человек, таков и его почерк. Разумеется, я более чем довольна.
И это не было пустой уловкой. В обеих моих жизнях почерк Каллума Рейна оставался неописуемо прекрасным — хищным, точным и изящным, словно след от удара королевского клинка.
Каллум издал короткий, пугающе тихий смешок, от которого по моей коже пробежала волна обжигающего холода: — Так что же именно хвалят эти прелестные губы моей госпожи? Меня самого.. или всего лишь красивый наклон чернил?
Я повернулась к нему, прямо взглянув в его непроницаемые, глубокие глаза.