Страница 72 из 77
Глава 37 Дверь открыта
Глава 37 Дверь открыта
Я достаю адрес из кармана наутро после возвращения страницы в тетрадь. Бумага успела мягко продавиться по линиям сгиба. За окном дети спорят, сколько ног можно нарисовать лошади, прежде чем она перестанет быть лошадью. Илан выигрывает спор, добавив крылья. Мне хочется пойти посмотреть рисунок, но я сначала кладу адрес на стол и читаю его без спешки. Дом существует, путь до него занимает полдня; Риан написал и имя человека, который встретит меня. Это предложение не исчезло из-за нашего поцелуя и не было обещанием, данным только ради утешения.
Риан приходит, когда я раскладываю на кровати свои платья и вещи прежней Элары. Мы договаривались разбирать их постепенно, и часть до сих пор лежит рядом с моими. Он не подходит к открытой шкатулке и не спрашивает, куда я собираюсь. Сообщает, что управляющий подготовил отдельный дом: там можно жить столько, сколько потребуется, деньги записаны на моё имя, а карета отвезёт меня в выбранный день. Я спрашиваю, успел ли он всё устроить до разоблачения Селесты. Да. Он не ждал, пока дети станут спокойнее, чтобы вернуть мне возможность уйти. Я ставлю шкатулку на стол, не зная, поблагодарить его или попросить больше не говорить так ровно о разлуке.
— Мне не нужно решение сейчас, — говорит Риан. Он прислоняется к дверному косяку, оставляя проход свободным. Я отвечаю, что больше не могу откладывать его до следующей опасности: опасности нет. Он соглашается и не пытается придумать новую причину удержать меня возле детской. Я предлагаю осмотреть дом перед решением, чтобы не превращать его обещание в красивую бумагу. Риан велит приготовить карету, но не говорит, что поедет со мной. Только после моего вопроса спрашивает, хочу ли я его присутствия. Я хочу. По дороге он рассказывает, кто присматривает за домом и как отопить комнаты к холодам; молчит о том, насколько пусто будет его собственным комнатам без меня.
Дом небольшой, с окнами на яблоневый сад. Управляющая показывает кухню, где пахнет свежим хлебом, запас дров и спальню, в которой пока нет ничьих забытых платьев. На письменном столе лежат чистые листы, а в нижнем ящике забыли карандаш. Я проверяю, запирается ли ящик: ключ не подходит. Риан не отвечает вместо меня; пока я трогаю раму окна и прикидываю, куда поставить кресло, он разговаривает с ней внизу о дровах. В комнате нет ни одной вещи прежней Элары. Я ставлю карандаш на подоконник и начинаю думать, какие записи принесла бы сюда первой, кому показала бы дорогу из сада. За окнами кто-то развешивает бельё; чужой день продолжается, не ожидая моего решения.
По дороге назад я прошу остановиться у моста. Мне нужно пройтись: за полдня в новом доме я успела присвоить угол возле окна, а теперь снова еду туда, где дети оставляют рисунки на моём столе. Риан идёт рядом. Я говорю, что дом мне понравился, и он сразу спрашивает, когда везти сундук. «Я не просила его грузить», — отвечаю я резче, чем собиралась. Он прячет перчатки в карман, чтобы не мять их, и предлагает дождаться моего письма управляющей. Мне стыдно за тон; ему, кажется, за поспешный вопрос. Мы стоим у перил, пока мимо нас не проезжает телега, и только после этого возвращаемся к карете. Мне хочется сказать, что я выбрала его ещё в кабинете вчера. Но я не хочу принимать решение из благодарности за возможность уйти, пока не поняла, как мне жить с ним и с детьми без старого брака между нами.
Мы говорим об этом впервые без спешки. Если я останусь, Риан не сможет просто назвать меня прежней Эларой и считать, что наша свадьба когда-то состоялась. Он кивает: он уже однажды был мужем другой женщины в этом теле и не станет требовать от меня её согласия задним числом. Для прислуги и родственников всё ещё действует старое имя на бумагах, но в нашем доме он больше не собирается делать вид, что это решает мои чувства. Я спрашиваю, не испугает ли детей новый разговор о взрослых отношениях после стольких предыдущих. Он отвечает, что дети узнают только то, что касается их жизни: кто остаётся рядом и чего от них не требуют. Никто не будет просить Миру благословить наш выбор вместо нас.
Вечером я действительно начинаю собирать вещи. Не устраиваю прощальной сцены: складываю принадлежащие мне письма и платье, которое купила после пробуждения. Отдельно откладываю вещи прежней жены, о судьбе которых мы договоримся с Рианом; я не стану увозить их только потому, что когда-то проснулась среди них. Из детской приходит Мира за копией своей третьей записки. Она видит на кровати дорожный сундук и останавливается. Я говорю ей правду: Риан приготовил мне другое жильё, я могу там поселиться, но ещё не решила. Ей не нужно отвечать за меня и не нужно просить меня остаться.
Мира медленно ставит свою папку на стул. Она спрашивает, если я уеду, можно ли будет написать мне письмо. Я отвечаю, что адрес у неё будет, если она сама захочет; её записки принадлежат ей и от расстояния не станут обязательством. Девочка достаёт копию, ради которой пришла, но не уходит сразу. Она хочет знать, рассказал ли отец Илану. Пока нет, потому что решения нет. Мира соглашается, что говорить брату о возможности как о состоявшемся отъезде было бы нечестно. Потом просит меня не прятать от неё ответ, когда он появится. В этом просьбе нет приказа остаться. Я обещаю сказать ей первой вместе с отцом и даю вынести папку, когда она решает уйти.
Илан позже заходит без всяких взрослых сведений о сундуке. Он принёс мне рисунок: лошадь с крыльями и приклеенным ухом больше не помещается на листе. Мальчик замечает платье на кровати и спрашивает, зачем я его складываю. «Разбираю вещи», — отвечаю я; сейчас это правда. Он предлагает хранить рисунок у себя, пока я не освобожу стол. Не хватается за подол, не спрашивает, будут ли меня опять искать в чужих комнатах. Я позволяю ему отнести лист в детскую. Его лёгкость больнее просьбы не уходить, потому что я понимаю: он наконец поверил взрослому, который не должен исчезать без слова.