Страница 29 из 77
Глава 15 Мамины медальоны
Глава 15 Мамины медальоны
Илан ждёт ответа, глядя не на отца, а на шкатулку. Риан держит её на коленях; ключ Эдна принесла, но он ещё не убрал вещи в стол. В комнате становится слышно, как скрипит под рукой мальчика бумага с нарисованной лошадью. Селеста, стоящая у окна, поворачивается к племяннику. Я вижу, что она собирается говорить, и вдруг боюсь услышать уверенное «конечно нет»: после всего, что мы только что проверили, уверенности здесь ни у кого быть не может.
— Я не знаю, — отвечает Риан прежде неё. — Твоя мама подарила вам эти вещи, потому что любила вас. Что случилось с ними потом, нам ещё предстоит узнать.
Илан тянет лист к себе. На рисунке лошадь уже успела лишиться одного уха: мальчик так крепко держал бумагу, что уголок оторвался. Мне хочется сказать, что его мама никогда бы не согласилась причинять ему боль. Я не видела её живой и молчу. Вместо этого пододвигаю к краю стола оторванный кусочек; Илан накрывает его ладонью и впервые за разговор не отодвигается от меня.
— Ты сказал, что они мамины, — произносит Мира, обращаясь к отцу. — А откуда мы знаем, что внутри именно её медальоны?
Селеста поворачивается к Мире; брошь с цветком стукает о раму. «Ты видела их на мамином портрете», — напоминает она. Мира отвечает, что видела только оправы, а с тех пор вещи много лет лежали у тёти. Илан, до этого молчавший над лошадью, просит показать портрет и сравнить. Я нахожу взглядом Риана: спорить с этим вопросом взрослым будет труднее, чем согласиться на простую проверку.
Риан предлагает позвать лекаря и старого мастера оправ. Селеста возражает мастеру: он подтвердит металл, но не вспомнит, как сестра носила украшения. Она сама помнит и сохранила её письмо. У Риана есть копия, детям никто не показывал ни строки. Селеста может съездить домой за подлинником и привезти его сегодня. Мира просит вместе с письмом принести дату: хочет понять, сколько времени прошло между смертью матери и подарком.
— Ты сохранила письмо? — спрашивает Риан. Я вспоминаю, что у него есть лишь копия; детям не показывали даже её. Селеста хмурится.
— Конечно. — Селеста придерживает брошь, задевшую раму. — Она писала мне, не нотариусу. Не думала, что однажды мне придётся доказывать, что я исполнила её просьбу.
Я поднимаю голову на слове «просьба». Мне известны лишь дата передачи и объяснение, что это вещи матери. Риан, кажется, понимает мою настороженность: он просит Селесту рассказать при детях ровно то, что сестра ей поручила. Та подходит к столу, однако останавливается, увидев, как Илан прижимает к себе испорченный рисунок. Вчера он бы немедленно побежал к ней. Сейчас ему нужен ответ больше, чем объятие.
— Передать вам медальоны, когда подрастёте, — говорит Селеста. — Я ждала, пока вы научитесь беречь их. В письме это написано её рукой.
Мира спрашивает, отчего цепочка её медальона была новее самого украшения. Я узнаю об этом из вопроса; вчера она показывала только свежее звено, вставленное Эдной. Селеста не скрывает: перед передачей она отдавала обе цепочки чинить, чтобы застёжки не распались в детских руках. Илану это кажется заботой, и он спрашивает, может ли снова носить медальон, когда цепочку ещё раз осмотрят. Риан опускает шкатулку на стол между собой и сыном. Он отвечает, что сначала нужно разобраться с тем, что случилось сегодня. Илан нехотя кивает, но взглядом провожает отцовскую руку, когда тот вновь берёт шкатулку.
Я прошу разрешения задать вопрос о ремонте. Селеста смотрит на меня поверх броши, которую всё ещё придерживает ладонью. Она говорит, что знает мастерскую и дату по своей записной книге, но сейчас не назовёт их по памяти. Её откровенность мешает удобному подозрению: настоящая вещь, настоящее письмо, обычный ремонт. И в то же время в детской перед нами лежат две записи одной и той же фразы, и в одной моя просьба звучит для Миры угрозой.
— Возьмите и запись о ремонте, — прошу я. Мне не нравится, как Мира следит за нашей ссорой из-за своей вещи. — Нам нужно узнать, где она была, а не объявить виновного.
— Где была? — Селеста смотрит на Эдну, потом на детей. — Я сама привезла их сюда. Вы хотите, чтобы они слушали ваш допрос?
Мира отодвигает стул. Я прошу перенести вопросы из детской: дети уже весь день доказывают взрослым собственные ощущения. Илан вдруг вкладывает мне в руку оторванное ухо нарисованной лошади и спрашивает, можно ли приклеить его. Я отдаю кусочек Эдне. Она обещает помочь, и разговор наконец прерывается.
Выходим втроём в коридор. Риан относит шкатулку в кабинет и запирает в письменном столе при мне и Селесте. Он не оставляет её ни с кем из нас. Пока ключ поворачивается в замке, Селеста напоминает, как долго хранила вещи после смерти сестры. Ни одно из её слов не противоречит тому, что мы знаем. Риан предлагает завтра пригласить лекаря на повторную проверку; в ней будут участвовать только если оба ребёнка согласятся. Селеста говорит, что хочет быть рядом, и он соглашается.
— Мы повторим опыт при тебе, — объясняет он. — Сегодня дети сами показали, что слышат и чувствуют. Ты должна увидеть это, прежде чем говорить, будто им показалось.
— Я этого не говорила. — Селеста проводит пальцем по пустому месту на запястье, где прежде часто поправляла манжету. — И я не позволю, чтобы слова ребёнка превратили в приговор его матери или моей сестре.
Я выпрямляюсь, хотя разговор сейчас о той женщине, чьё лицо ношу. «Матери» — значит первой жене Риана. В вопросе Илана уже прозвучала опасная мысль, а Селеста вынесла её из детской сюда. Я прошу говорить точнее. Никто не предъявлял покойной обвинения. Мы не знаем, что было внутри украшений в день подарка; не знаем даже, были ли они изменены до или после передачи. Селеста при этих словах смотрит не на меня, а на Риана: согласен ли он со мной? Он открывает ящик, проверяет замок и говорит, что никакого решения о виновнике сегодня не примет.
В детской мы застаём Миру на полу рядом с Эдной. Они прижимают оторванное ухо лошади под книгой. Илан стоит на коленях возле них, но, увидев отца, немедленно спрашивает о шкатулке. Риан рассказывает про запертый ящик и обещает показать ключ, если мальчик захочет. Не обещает вернуть украшение к определённому дню. Мира слушает, потом спрашивает, зачем тётя уехала. Выясняется, что Селеста уже успела попрощаться с детьми, сказала о письме и о возвращении утром. Илан ожидал, что она останется ночевать. Я вижу, как он прячет разочарование за заботой о лошади, и предлагаю оставить книгу до утра, чтобы клей схватился. Он разрешает, но просит не забирать рисунок в мой кабинет.