Чужая невеста для Зверя

Глава 43

Что было — того не было. Что есть — то пройдет

Полина

Из машины Марат опять выносит меня на руках — иногда мне кажется, что ему просто нравится меня носить, будто я маленькая. Идет к лестнице на второй этаж — значит, сразу в спальню понесет.

Я внутренне сжимаюсь, потому что уверена: сейчас будет секс. Он всегда предпочитал разговорам именно его. За прошедшую неделю не было ни дня, чтобы у нас не было секса утром и вечером, а иногда и днем, если Марат заезжал на обед, и я была дома. Не могу сказать, что мне это не нравится, наоборот. Я словно наркоманка, каждый день хочу все большую дозу. Но не сегодня, не сейчас.

Сейчас у меня от страха за Аленку внутри всё застыло, и я не готова ни к каким ласкам. Но спорить у меня просто нет сил, поэтому я молчу.

В спальне Марат ставит меня на ноги, начинает раздевать: стягивает платье, расстёгивает лифчик, снимает трусики. Потом, как маленькую, берёт за руку и ведёт в ванную. Включает душ, ждёт, пока вода станет тёплой, потом раздевается сам и забирается под струи вместе со мной. И я думаю: сейчас точно будет, потому что под душем он меня ещё ни разу не мыл просто так, без продолжения. И опять не могу возразить, потому что энергии после недавнего выплеска ужаса и отчаяния не осталось ни капли.

Но Марат берёт мочалку, наносит на неё гель и начинает водить по моей спине, по плечам, по рукам — медленно, нежно, словно я что-то хрупкое, что можно разбить одним неосторожным движением. Я стою под тёплой водой и смотрю на его лицо, а он говорит что-то успокаивающее. Ни слова не понимаю из-за шума воды, для меня его голос — просто звуки, от которых внутри постепенно тает ледяной ком страха.

Я вижу, что Марату не просто — его член всё это время в полной готовности. Но он даже не пытается прикоснуться ко мне интимно. Он просто намыливает, потом ополаскивает, закутывает меня в махровый халат и на руках несёт в кровать.

— Лежи, — командует, накрыв одеялом. Надевает джинсы и выходит. Через несколько минут он возвращается с чашкой чая. Садится на кровать, протягивает мне:

— Выпей, Поля. Тут какая-то хрень для успокоения.

Беру, нюхаю исходящую паром чашку. Слабо улыбаюсь.

— Здесь мята, лимон и мёд. Меня в детстве мама на ночь всегда поила таким чаем — я была очень беспокойной, спала плохо. Вот она и заваривала…

Я неспешно выпиваю чай до дна, Марат убирает пустую чашку. Ложится рядом, обнимает, прижимает меня к себе. Гладит по спине горячей ладонью, как котенка. И меня почти отпускает.

— Марат, — я поднимаю на него глаза. — Ты веришь, что этот Крейн спасёт Аленку?

— Верю.

— Почему?

— Потому что если он взялся, то выполнит задание. Это машина, терминатор, у которого не бывает осечек.

— Ты ему доверяешь?

Он усмехается, кривит губы.

— Другого ничего не остается, Поля. Ну и кроме того… Да, просто доверяю.

Я замолкаю, смотрю в потолок. Потом решаюсь.

— Марат, — говорю осторожно. — От чего умерли твои родители? Я тогда наводила справки о тебе и узнала только, что их нет в живых. А причину — нет, не узнала. Авария?

Он замирает, перестает гладить мне спину. Я чувствую, как напряглись его мышцы под моей щекой.

— Можно сказать, что авария, — отвечает глухо и замолкает.

Я тоже молчу. Жду.

— Мой отец убил мою мать, — выдыхает он наконец. — На почве ревности. А потом повесился.

У меня внутри всё обрывается.

— Она встретила другого мужчину и хотела уйти к нему, — продолжает Марат. Голос у него становится чужой и мертвый. — Она собирала вещи, чтобы переехать к тому мужчине, а отец ходил за ней по квартире и умолял: «Не уходи, я люблю тебя». Но она всё равно сложила чемодан. Тогда он пошёл на кухню и вернулся оттуда с ножом… Мне было семь, всё произошло на моих глазах.

Забыв, как дышать, я поднимаю голову с его плеча. Смотрю в ставшее каменным лицо.

— Это была убийственная любовь, Поля, — тихо говорит он, глядя мимо меня. — Любовь другой и не бывает.

Я молчу долго. Хотела бы что-то сказать, но слова застревают в горле.

— Так поэтому? — наконец выдавливаю из себя. — Поэтому ты боишься любить? Поэтому не можешь говорить об этом? Думаешь, любовь убивает?

Он не отвечает, и это молчание громче любых слов.

Я прижимаюсь к нему, ладонями обнимаю его лицо, поворачиваю к себе. Начинаю целовать — не страстно, нет, нежно. В губы, в скулу, в колючую от щетины щеку.

— Я люблю тебя, — произношу, пытаясь говорить твердо, хотя слёзы опять наворачиваются. — Слышишь, Марат? Люблю. Даже если ты ничего ко мне не чувствуешь, я смогу любить за двоих. Ведь это уже много, когда один любит до боли в сердце, правда ведь? Мне не нужно, чтобы ты что-то мне говорил. Просто будь рядом.

Он смотрит на меня так, будто я сейчас исчезну, и я вижу в его глазах что-то такое, от чего сердце пропускает удар. А потом он обнимает меня, тянет на себя и тоже целует. Теперь в его поцелуях ни капли недавней заботы, только голод.

И я отвечаю, жадно, не раздумывая. Вырываюсь из его руки, сажусь и тяну с себя халат. Смотрю, как темнеют его глаза, и с неосознанным кокетством встряхиваю волосами. Закидываю руки за голову, чтобы грудь приподнялась, и в следующее мгновение уже лежу на спине. Сверху меня придавливает мужское тело: горячее, мускулистое, жесткое.

— Поля! — слышу рычание. Мои ноги расталкивают, и Марат резко, без всяких прелюдий входит в меня. Я ахаю, не успев приготовиться к вторжению. Прогибаюсь в пояснице, обнимаю его бедра ногами и лечу на сладко-болезненной волне.

Сегодня наш секс не такой, как всегда. Обычно Марат нападает, доминирует, берет меня, как собственник, а я покорно поддаюсь. Но сегодня мы с ним на равных: целуем друг друга, кусаем, стонем и дышим в одном ритме.

Марат гладит моё лицо, проводит большими пальцами по скулам, по губам, зарывается в мои волосы, и от этих прикосновений у меня перехватывает дыхание. И я тоже тяну его к себе, царапаю затылок, двигаюсь, требуя двигаться жестче, сильнее.

И он делает так, как мне надо в эту секунду. Он весь во мне, в моих желаниях, а я в его власти. В том, как он сжимает меня, как притягивает к себе, как шепчет что-то хриплое, неразборчивое, но такое нужное нам обоим.

Он начинает двигаться, размашисто, до шлепков кожи об кожу. Выходит почти на всю длину и снова вгоняется в меня до упора, до моего умирающего от любви сердца.

С трудом дышу, ловя те капли кислорода, что ещё способны проникнуть в легкие. В глазах яркие круги. Мне туго, сладко, дико и невыносимо хорошо.