Страница 36 из 48
Глава 11: Дрейф во времени
Белое поглотило меня — и отпустило в никуда.
Я не падал и не летел. Я дрейфовал — в бесконечном сиянии без верха, низа и краёв, где само понятие направления теряло смысл. Тело растворилось; осталось только сознание — двойное, Макс и Никита, свитые в одно, — плывущее сквозь то, что не было ни пространством, ни временем, а чем-то до них обоих.
Хронокристалл Евы плыл рядом, вне ладони, потому что ладони больше не было. Он пульсировал ровно, как маяк в тумане, — единственная точка отсчёта в этом ничто.
Труднее всего оказалось то, чего я не ждал: здесь не было тела, а привычки тела остались. Я всё пытался вдохнуть — и не находил ни лёгких, ни воздуха, ни самой нужды дышать. Пытался моргнуть, чтобы прогнать резь от нестерпимого света, — но не было ни век, ни глаз, ни рези, только сам свет, ровный и всепроникающий, лившийся, казалось, из меня самого. Пытался сжать кулак от подступающей паники — и обнаруживал, что сжимать нечего. Я был мыслью, которая помнила, что когда-то была человеком, и от этой памяти делалось только страшнее.
А вокруг лился свет — не белый, если приглядеться, а всех цветов разом, слитых в одно сияние, как сливается в белизну быстро вращающийся диск. И в этом сиянии не было ни тепла, ни холода, ни звука, ни тишины — только присутствие. Огромное, древнее, внимательное присутствие чего-то, что было старше и звёзд, и времени, и меня. Оно не угрожало. Оно просто было — так, как бывает океан вокруг одинокого пловца, которому нет до пловца никакого дела, но в чьей воле утопить его в любую секунду, походя, не заметив.
«Так вот что чувствовал Немцов, — подумал я, — пятьдесят семь лет. Так вот куда я сам провалился в том гробу, между смертью и пробуждением. Только тогда меня несла петля Виктора, а теперь — собственная воля. Не знаю, что хуже.»
Вокруг неслись образы. Обрывки. Не мои — всех. Я видел горящую шанхайскую лабораторию и её же нетронутой. Видел Москву-реку, чёрную, ночную, и деревянный гроб, уходящий на дно, — со стороны, глазами того, кто наблюдал сверху. Видел купол над мёртвым городом и тот же город без купола, живой. Видел лица, которых не знал, и лица, которые терял. Время лежало здесь не рекой, а разом — прошлое, настоящее и то, что ещё могло случиться, переплетённые, как корни одного дерева.
Образы не проходили мимо, как кадры на экране, — они проходили сквозь меня, и каждый на миг становился мной. Я был солдатом, умирающим в грязи безымянной войны, и не знал, моей ли это войны. Был ребёнком, впервые увидевшим снег, и это мог быть Никита, а мог — кто угодно из миллиардов. Был стариком у смертного одра, был пламенем, был падающим снегом. На один невыносимый миг я был Мэй — чувствовал её руки, её мысли, её последнюю секунду в шанхайском огне, — и отпрянул от этого образа, как от раскалённого железа: переживать её смерть ещё и изнутри было больше, чем я мог вынести.
И под всем этим, ровным фоном, тянулась догадка, от которой холодело бы в груди, будь у меня грудь: здесь любой из этих образов можно не просто смотреть. Любой можно взять. Потянуться — и сделать своим, единственным, настоящим. Здесь время не показывало прошлое. Здесь оно предлагало выбрать его заново. И я понимал, отстранённо и ясно, почему Виктор полвека рвался сюда. В таком месте человек с достаточно большой раной в душе теряет разум за секунды.
Хуже всего было то, что дрейф не давал опоры мысли. В обычном мире сознание цепляется за «до» и «после», за причину и следствие, — а здесь причина запросто оказывалась позже следствия, и «завтра» лежало сбоку от «вчера». Я видел, как Никита впервые ловит секунду в тренировочном зале, — и рядом, одновременно, как тот же Никита умирает у машины; видел майора Ковалёва, входящего в кресло испытателя, — и его же, идущего ко дну реки, — и не мог сказать, что из этого раньше. Двойное сознание, которое в теле было тесной клеткой, здесь оказалось спасением: там, где одна личность рассыпалась бы, две держали друг друга, как двое связанных верёвкой на осыпи.
«Не думай линейно, — сказал я себе голосом, в котором были и Макс, и Никита. — Здесь нет линии. Есть только ты и кристалл. Держись кристалла.»
«Точка Концентрации. Где все линии сходятся в одну. Где можно не просто гнуть время — читать его целиком.»
Немцов говорил: найди здесь осколок моего сознания. Осколок с ключом. И вернись.
Легко сказать. В бесконечности, где нет ни «здесь», ни «где», ни «потом», — как искать одну-единственную мёртвую мысль?
Я сосредоточился на кристалле, как учил Немцов. Поймал его пульс. Синхронизировался. И — потянулся волей сквозь сияние, ища связь, нить, зацепку.
Сияние откликнулось. Сгустилось. Обрело форму.
И вокруг меня встал город.
* * *
Москва.
Не под куполом. Не в руинах. Живая.
Я стоял на тротуаре под ясным, невозможно синим небом — таким синим, какого не бывало над мёртвым мегаполисом восьмидесятого. Мимо неслись машины, спешили люди, светились витрины и рекламные экраны. Пахло кофе из кофейни на углу, выхлопом, весенней сыростью, чьими-то духами. Где-то смеялись. Где-то ругались из-за парковки. Обычный день обычного города, который не подозревает, что обречён.
Я стоял и впитывал его всеми чувствами, вернувшимися ко мне вместе с телом, — жадно, как впитывает свет узник, полвека просидевший в темноте. Солнце грело затылок. Настоящее солнце — не мутное пятно за стеклянным колпаком, а живое весеннее солнце, от которого щуришься и на душе теплеет само собой. Ветер нёс запахи, которых в моём восьмидесятом не существовало вовсе: мокрого асфальта после дождя, распускающейся липы, горячего теста из пекарни, бензина, влажной земли с газонов. Под куполом воздух всегда отдавал металлом и озоном хронополя; здесь он был живым, пёстрым, беспорядочным — воздухом мира, который ещё не сломали.
Звуки обрушивались со всех сторон, и я не сразу вспомнил, что когда-то они были для меня фоном, а не чудом. Гудки. Обрывки чужих разговоров по телефону. Смех девушки у входа в метро. Визг тормозов, ругань водителя, лай собаки, музыка из открытого окна проезжающей машины — что-то бодрое, забытое, из моей прежней жизни. Город гудел, дышал, жил на полную, не зная и не желая знать, что где-то в засекреченной лаборатории уже собирают машину, которая через полвека выжжет всё это дотла и запрёт остатки под стекло.