Страница 37 из 48
Я шёл по тротуару, и под ногами был настоящий, потрескавшийся, в жвачке и окурках асфальт — и я едва сдерживался, чтобы не провести по нему ладонью. Мимо витрин, где отражались обычные люди в обычной одежде, спешащие по обычным делам: кто-то опаздывал, кто-то ел на ходу, кто-то целовался у фонаря, не стесняясь. Влюблённые. Живые. Ничего не знающие. У киоска мужчина покупал бумажную газету — настоящую бумажную газету! — и я скользнул взглядом по заголовкам: футбол, курс валют, ссора каких-то политиков. Всё то, что через полвека будет казаться бесконечно, до слёз наивным. Люди спорили о вещах, которых не станет. Волновались о том, что не переживёт и десятилетия. И имели на это полное, святое право — право не знать своего конца.
Мимо прошла стайка подростков, уткнувшихся в телефоны, хохочущих над чем-то своим, — и меня захлестнула такая горловая, стариковская нежность к ним, что защипало глаза. Им было лет по пятнадцать. В семьдесят пятом, когда грянет Точка Перехода, им будет под семьдесят — если доживут. Скорее всего, не доживут. Скорее всего, кто-то из этих смеющихся мальчишек сгорит в первой волне, а кто-то — получит дар и возьмёт клинок в одном из семи кланов, и будет резать таких же, как он сам. Я смотрел на них и хоронил их заранее, всех, и ненавидел себя за это знание.
Меня накрыло так, что перехватило дыхание. Не страхом — узнаванием. Домом. Я не был здесь пятьдесят семь лет и одну смерть. Каждая деталь била под рёбра: жёлтые бордюры, голуби у урны, объявление о концерте на столбе, датированное маем две тысячи двадцать третьего. Я вернулся. Я правда вернулся.
И тут же — холодная, оперативная часть меня, та, что не отключается никогда, — шепнула: «Нет. Не вернулся. Смотри внимательнее.»
Я и хотел, и боялся смотреть внимательнее. Потому что глазам было хорошо. После пяти лет — по личному моему счёту — чужого тела, купола и войны это било по чувствам, как первый глоток воды после жажды. Я прошёл мимо газетного киоска — настоящего, с бумажными газетами, — и заголовки были про футбол, про биржу, про политику, которая казалась мне теперь бесконечно наивной: люди спорили о вещах, которых через полвека не станет вовсе. Мимо прошла компания подростков, уткнувшихся в телефоны, — и я поймал себя на том, что смотрю на них с горловой, стариковской нежностью: они не знали. Они просто жили. Они имели право не знать.
Витрина кофейни отразила меня — и на секунду я забыл, что увижу чужое лицо. Но стекло показало мне Никиту: шрам, седые пряди, зелёно-голубые глаза. Даже в раю я оставался собой — двумя собой в одном чужом теле. Рай знал, кто я. Рай подстраивался.
Я посмотрел внимательнее.
Голубь у урны клюнул брошенную корку — и клюнул её снова, тем же движением, будто пойманный в петлю на пару секунд. Женщина в красном пальто прошла мимо кофейни — и через минуту прошла снова, та же женщина, то же пальто, тот же наклон головы. Рекламный экран на здании отсчитывал время: 14:07. Я моргнул. 14:07. Ещё раз. 14:07. Стрелка не двигалась.
Время здесь не текло. Оно повторялось — короткими, почти незаметными кольцами, как заедающая пластинка. Это была не Москва две тысячи двадцать третьего. Это была Точка Концентрации, надевшая её лицо. Идеальная, подробная, живая до последнего голубя — и мёртвая, как музейная диорама. Декорация, собранная из моей тоски.
«Она читает меня. Достаёт из меня то, по чему я болею сильнее всего, — и строит вокруг. Зачем?»
Ответ я узнал через секунду. Потому что через секунду в конце улицы, под навесом кофейни, я увидел её.
* * *
Мэй.
Живая. Молодая — та, из семнадцатого года, из пустой лаборатории, где мы прятали своё от Виктора. Тёмные волосы, небрежный пучок, несколько выбившихся прядей. Она стояла под навесом и смотрела на меня — и улыбалась той самой улыбкой, от которой я когда-то пропал.
Я пошёл к ней. Быстро. Потом побежал. Оперативник во мне кричал «стой, проверь, это не она», но я не слушал — я час назад держал её мёртвой на руках, и вот она стоит, целая, тёплая, и ждёт.
Я бежал по невозможной Москве, расталкивая прохожих, которые расступались слишком плавно, слишком услужливо, — и не замечал этого, потому что видел только её. С каждым шагом всё во мне, что было Максом, и всё, что было Никитой, кричало одно и то же имя. Пятьдесят семь лет. Полжизни в холодной воде петли. Час назад — клинок Виктора у неё в груди, её кровь на моих руках, «мы были — и пусть так и останется». А теперь она стояла под навесом кофейни, живая, и весеннее солнце золотило выбившиеся из пучка пряди, и это было невыносимо, невозможно, и я всё равно бежал.
Я остановился в шаге. Не решаясь коснуться.
— Ты не настоящая, — сказал я, и голос сорвался. — Ты умерла. Я видел. Я держал тебя.
— Я эхо, — тихо ответила она, и даже голос был её. — Отпечаток. Точка хранит всё, что было, — а я была. Ты сам меня сюда впустил, Макс. Своим горем. — Она склонила голову набок. — Но от того, что я эхо, я не меньше — та, кого ты помнишь. Я помню нас так же, как ты. Стекло вытяжки. Синий маркер на рукаве. Шанхай. Всё.
— Помнишь, — продолжила она, и голос её стал тише, интимнее, — как мы прятались в лаборатории по ночам, потому что Виктор запрещал личное в команде? Как ты приносил мне жуткий кофе из автомата на минус первом, и я пила, потому что его приносил ты? Как мы спорили о резонансной матрице до трёх ночи, а потом ты сказал, что я красива, когда считаю, — и всё полетело к чёрту? — Она шагнула ближе. — Эхо не выдумывает, Макс. Эхо повторяет то, что было сказано. А это всё было. Каждое слово.
И это было правдой. Вот что делало её невыносимой. Она не лгала — по крайней мере, не в этом. Она вынимала из меня настоящие воспоминания, те самые, что Виктор выжигал старательнее формул, и возвращала их мне живыми, тёплыми, её голосом. Она была соткана из моей собственной памяти и моей собственной тоски — и оттого попадала точнее любого клинка.
Она шагнула ближе, и я почувствовал тепло — настоящее, живое тепло, которого у отпечатка быть не могло. И в этом теле, слитом из двоих, что-то дрогнуло и потянулось к ней всем, чем было.
— Я знаю, что ты сейчас думаешь, — сказала она мягко. — Что это трюк. Что нельзя верить. Ты всегда так — сначала просчитываешь, потом живёшь. Даже со мной так было, помнишь? Я первая сказала «что мы делаем», потому что ты бы считал ещё год. — Уголок её губ дрогнул в той самой полуулыбке. — Но здесь считать нечего, Макс. Здесь просто есть я, и есть ты, и есть время, которое можно наконец остановить не для боя, а для нас. Ты столько всего останавливал ради других. Останови хоть раз ради себя.