Страница 35 из 48
Я хотел сказать ей что-то ещё — что она вытащила меня из туннеля, из чужого тела, из самого себя; что без неё я не дошёл бы и до первой двери; что если из всех, кто заплатил за этот безумный путь, кому-то и суждено достроить новый мир, то пусть это будет она. Но времени не было. Портал за спиной уже гудел, ширился, тянул меня в себя, и края реальности вокруг него плавились, как плёнка над огнём.
А из свалки, расшвыряв последнего бойца, вырвалась Кира. Она бежала ко мне, к порталу, и я впервые видел на её выжженном лице неприкрытый страх — не за себя, за меня.
— Макс, стой! — кричала она. — Не один! Тебе нужен якорь ТАМ, у контура! Я иду с…
Я потянулся к ней — не рукой, всем, что во мне ещё было. Она была права. Я знал, что она права. У машины, у самого контура, закладка возьмёт меня целиком, и удержать мою руку сможет только тот, кто встанет между мной и ею. Мне нужен был якорь. Мне нужна была она.
Но белый свет уже сомкнулся вокруг меня.
Последнее, что я успел, — поймать её взгляд через сужающуюся щель между мирами. И понять, что не услышу конца фразы. И ещё — увидеть, за миг до того, как щель схлопнулась, как её рука метнулась вперёд, к закрывающемуся проёму, и с пальцев сорвалось что-то тонкое, серебристое, живое, — но что именно, я разглядеть не успел.
Портал схлопнулся.
Зал, бой, Виктор, тело Мэй на холодном бетоне, протянутая рука Киры — всё исчезло разом.
Последним, что до меня донеслось, был крик Виктора — ярость, отчаяние, понимание, что впервые за полвека всё пошло не по его расчёту.
А потом — тишина.
Она обрушилась разом, как обрушивается вода, когда захлопывается люк. Только что был грохот боя, крик Виктора, рёв расширяющегося портала — и вот ничего. Ни звука. Ни веса. Ни верха, ни низа. Белое сияние сомкнулось надо мной со всех сторон, и я почувствовал, как тело растворяется, теряет плотность, превращается в чистую мысль, плывущую сквозь то, что не было ни пространством, ни временем.
Бесконечная. Абсолютная. Тишина между временами. Я снова висел там, где уже провисел пятьдесят семь лет, — только теперь по своей воле. И где-то в этой белизне без верха и низа ждал мёртвый профессор с половиной ключа. А наверху, в оставленном мире, пошёл отсчёт: семь суток до конца.
Я нёс с собой три вещи. Половину кода — свою, вбитую в память вместе с самой машиной. Обещание Лизе — вернуться. И последние слова Мэй, которые теперь были не горем, а оружием: «мы были — и пусть так и останется».
Виктор построил свою наживку безупречно. Он вложил в меня крючок на любовь к Мэй и был уверен, что этой любовью меня и возьмёт — заставит включить машину, вернуть её, отмотать всё назад. Он не учёл одного, самого простого: что настоящая любовь — это не «верни любой ценой». Настоящая любовь — это услышать, чего хочет тот, кого любишь, даже если он мёртв. А Мэй хотела, чтобы машины не стало. И ради этого я готов был пройти через что угодно. Даже через безвременье, из которого однажды уже еле выбрался.
Белизна приняла меня. И понесла — вглубь, к сердцу всех времён, туда, где ждал ключ, ждала расплата и ждало то, чего я пока не знал.
Дрейф начался.