Страница 34 из 48
Он был чудовищем. Он сжёг бы миллиарды. Он убил меня, убил Никиту, сделал сторожей из живых людей. И всё же на один удар сердца я увидел под всем этим то же, что носил в себе сам: человека, у которого отняли единственного, кого он не смог уберечь. Мы были страшно похожи, он и я. Разница была одна, и вся разница была в ней: моя Мэй только что велела мне отпустить. Его Мэй он не отпустил бы никогда — и потому продолжал бы жечь мир, пока мир или он не кончатся.
Боль накрыла разом — чистая, разрывающая, ни на что не похожая. И вот тогда, в самой её сердцевине, закладка Виктора нанесла свой главный удар.
Она развернулась во мне мягко, почти ласково, обняла горе, как своё, и зашептала его же голосом, ставшим неотличимым от моего: «Вот видишь. Вот к чему приводит смерть. Но её ещё можно отменить. Тебе стоит лишь встать, подойти к контуру и запустить машину. Отмотать время. Вернуть Мэй — живой, целой, навсегда. Ты ведь этого хочешь. Только этого ты и хочешь. Запусти её.»
И на один страшный удар сердца — я захотел.
Рука на терминале дрогнула, потянулась не к тем клавишам. Серое поползло по краю зрения, заливая зал. Логика чужой воли была безупречной, милосердной, невыносимо соблазнительной: одно движение — и смерти не будет. Ни этой. Ни шанхайской. Ни моей. Виктор вложил в меня этот крючок пятьдесят семь лет назад — и наживкой на нём была она.
Это было не как у меня в голове раньше. Это было тише и оттого страшнее. Голос не приказывал — он уговаривал, ласково, разумно, моим собственным внутренним голосом, тем, которым я думаю. Он не говорил «предай мир». Он говорил «спаси её». Он раскладывал передо мной картину: вот я поворачиваюсь к машине, вот ввожу не тот код, а нужный, вот кольца раскручиваются, вот сфера наливается светом, вот рвётся ткань времени — и Мэй встаёт с холодного бетона, целая, живая, и смотрит на меня, и всё это было страшным сном. Один поворот руки. И её кровь на моих ладонях станет — не была. Как я мог этого не хотеть? Как вообще живой человек мог такого не хотеть?
Я стоял над клавишами, и серое смыкалось, и рука моя медленно, против моей воли, ползла к команде запуска. Я проигрывал. У пульта, в двух шагах от мёртвой Мэй, имея всё, о чём мечтал, на расстоянии одного касания, — я проигрывал.
Но он просчитался в одном.
Он думал, что моя любовь к Мэй заставит меня включить машину. А последним, что сказала мне Мэй, было — выключить.
«Не дай ему переписать нас. Мы были — и пусть так и останется.»
Я вцепился в эти слова, как вцеплялся в край гроба под чёрной водой. Настоящая Мэй, живая, только что выбравшая сама, — велела мне уничтожить машину. А голос, что шептал вернуть её, был не её и не мой. Он был Виктора. И он предлагал мне не Мэй — куклу Мэй, переписанную под его тоску, такую же пленницу, какой она была полвека. Вернуть её так значило предать её дважды.
Серое дрогнуло. Дало трещину. И сквозь трещину хлынуло моё — её карандаш по зубам, кантонская ругань, синий след маркера на рукаве, «мы были». Живое оказалось тяжелее призрака. Оно всегда тяжелее.
Серое погасло. Рука вернулась на верные клавиши.
* * *
Я осторожно опустил Мэй на пол. Встал. И повернулся к пульту.
Виктор шёл ко мне через зал, и клинки вились вокруг него роем стальных ос. Позади, у входа, Лиза и Кира держали свалку — рубились с бойцами «Ножевых Ран», не давая им прорваться ко мне. Кира кричала что-то, пробиваясь в мою сторону, но её слова тонули в грохоте.
Времени на полное самоуничтожение не было. Мой код — только половина. Вторую хранил осколок Немцова там, в разломе. Значит — не гасить, а выиграть время. И проложить дорогу за второй половиной.
Виктор приближался. Медленно, неотвратимо, как приближается прилив. Клинки вились вокруг него роем, и с каждым его шагом воздух в зале густел от давления ранга S — время само собой замедлялось в радиусе десятка метров, и мои пальцы на клавишах налились свинцом. Я работал через это сопротивление, вбивая команды в терминал, который помнил меня по касанию, — и чувствовал спиной, как чужое хронополе накрывает меня, тяжёлое, ледяное, знакомое.
— Не успеешь, — произнёс он почти ласково, и голос его доносился будто сквозь толщу воды. — Что бы ты ни задумал, Макс, — я стою в трёх шагах, и я быстрее. Отойди от пульта. Всё равно ты умрёшь у него, как умер в реке.
Я не отвечал. Отвечать было некогда. Руки летали по терминалу, ведомые вернувшейся памятью, — той самой, что полвека назад чертила схемы этой машины, знала каждый её узел, каждую точку отказа. Я не дрался с Виктором сталью или хронокинезом — в этом он был сильнее. Я дрался с ним знанием. Тем единственным, чего у него не было и не могло быть: я эту машину построил. А кто построил — тот знает, как сломать.
Руки летали по терминалу, ведомые вернувшейся памятью.
ЧАСТИЧНОЕ ГАШЕНИЕ КОНТУРА: ВЫПОЛНЕНО. МОЩНОСТЬ МАШИНЫ — 40 %. ПОВТОРНЫЙ ЗАПУСК НЕВОЗМОЖЕН БЕЗ ПОЛНОЙ ПЕРЕКАЛИБРОВКИ.
Машина взвыла — высоко, пронзительно. Кольца сбавили ход. Сфера в сердцевине потускнела, голубое свечение просело.
— ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! — Виктор впервые сорвался на крик. Вторую Точку Перехода он теперь не запустит с ходу — я только что отнял у него годы работы.
— Заканчиваю начатое, — ответил я. — С опозданием на пятьдесят семь лет. Извини, что заставил ждать.
И ввёл последнюю команду.
РАСШИРЕНИЕ ПОРТАЛА ДО КРИТИЧЕСКОЙ МАССЫ. ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: НЕСТАБИЛЬНОСТЬ. ПОЛНЫЙ КОЛЛАПС ЧЕРЕЗ: 7 СУТОК.
Портал в центре зала вспыхнул. Свет разлился — белый, слепящий, живой. Он ширился, пожирая половину помещения, и края реальности вокруг него пошли рябью.
— Ты безумен! — Виктор рванулся вперёд, забыв про изящество, про ленцу, про всё. — Ты обрушишь на всех коллапс!
— Нет, — я шагнул к порталу. — Я дал нам семь дней. Ровно столько, чтобы вернуться с тем, что уничтожит твою машину навсегда. Или чтобы сдохнуть, пытаясь. Оба варианта лучше твоего.
Я обернулся — в последний раз.
Лиза стояла в дверном проёме, отбивая натиск, лицо в копоти и слезах, которых она не признавала.
— Семь дней, Лиза! — крикнул я через зал. — Я вернусь. Обещаю.
— Не смей умирать, идиот! — крикнула она в ответ. — Один раз ты уже утонул. Второго я тебе не прощу!