Страница 33 из 48
— Ублюдок, — выговорил я.
Я бросился вперёд. Виктор встретил меня — наши хронополя схлестнулись, пространство между нами пошло рябью, воздух загудел.
Но Мэй оказалась быстрее нас обоих.
* * *
Она развела руки — и между мной и Виктором свернулась временна́я петля. Тонкая, идеальная работа нейрофизиолога, всю жизнь разбиравшего, как течёт время в живом мозге. Виктор попал в карман замедления, где каждое его движение растянулось в мучительно медленное усилие.
Я видел, чего ей это стоит. Держать ранг S в петле — всё равно что удерживать плечом закрывающуюся бронедверь: секунду, две, три, а потом она всё равно продавит. Лицо Мэй исказилось от натуги, на виске вздулась жила, из носа потекла тонкая струйка крови. Пятьдесят лет она гасила чужую волю по приказу Виктора; теперь впервые за полвека она обратила своё умение против него — и это, я знал, было для неё не боем. Это было освобождением. Последним и единственным её собственным поступком за пятьдесят лет.
— Беги, Макс! — крикнула она сквозь стиснутые зубы. — К пульту! Введи свой код!
— Мэй, что ты…
— БЕГИ! — Голос сорвался. — Я держу его! Ровно столько, сколько надо! Не смей терять это время, слышишь?! Оно моё! Я плачу им — за нас!
Я рванул к терминалу. Руки легли на клавиши — память вела сама. Но краем глаза, краем растянутого времени я увидел, как Виктор прорвал её петлю.
Он не ушёл в защиту. Не потянулся ко мне.
Он метнул клинок в неё.
Тонкое лезвие вошло Мэй в спину и вышло из груди. Голубоватый отлив — тот самый, с чёрной воды пятьдесят семь лет назад, — вспыхнул на острие, покрытом красным.
Время для меня остановилось само, без всякого хронокинеза.
Мэй посмотрела вниз. На лезвие, торчащее из её тела. Кровь пошла — красная, тёплая, живая. Кровь женщины, которая полвека была чьей-то замороженной собственностью и в последнюю минуту всё-таки выбрала сама.
— Глупая, — прошипел Виктор, выдёргивая клинок обратно в ладонь. В голосе не было торжества. Была старая, застарелая мука. — Я вытащил тебя из смерти. Дал тебе пятьдесят лет. Целый мир строю, чтобы вернуть тот день, чтобы тебя не стало в той лаборатории. А ты предаёшь меня. За него. За призрак прошлого.
Мэй качнулась. Я успел — рванул через зал, поймал её у самого пола, опустился на колени, прижимая ладони к ране. Кровь толчками шла сквозь пальцы. Слишком много. Слишком быстро. Это я знал лучше всего на свете — как быстро уходит человек с такой раной.
— Нет, — бормотал я. — Нет, нет. Держись. Я найду способ. Я всегда нахожу способ.
Я делал всё, чему меня учили за две жизни, — и всё было бесполезно. Оперативник во мне знал этот тип ранения наизусть: клинок вошёл под лопатку, прошёл лёгкое, вышел через грудь. С таким живут минуты, если рядом операционная. А тут был бетонный подвал, война и мои руки, зажимающие рану, из которой толчками, в такт гаснущему сердцу, уходила её жизнь. Я зажимал — и кровь всё равно шла между пальцами, тёплая, липкая, её. Я считал её дыхание — всё более редкое, влажное, с бульканьем. Я держал её голову, чтобы не запрокинулась. Я делал всё, и всё было — ничто.
И самым страшным было то, что я уже держал её вот так однажды. В Шанхае, в горящей лаборатории, полвека назад. Те же руки, зажимающие ту же смерть. Тот же осколок в теле, та же кровь, тот же ужас бессилия. Виктор не просто убил её дважды — он заставил меня дважды пережить одну и ту же секунду, самую чёрную секунду моей первой жизни. Кольцо замкнулось. Я снова терял её на своих руках и снова ничего не мог.
Она подняла руку, коснулась моего лица окровавленными пальцами. И улыбнулась — устало, но тепло, той самой улыбкой из пустой лаборатории семнадцатого года.
— Ты всегда… был плох… в принятии неизбежного, — прошептала она.
— Мэй, пожалуйста…
— Заверши протокол, — выдохнула она, и глаза её начали тускнеть. — Убей машину. За нас обоих. Не дай ему… переписать нас. Мы были. Слышишь? Мы были — и пусть так и останется.
Я держал её и делал то, чему меня учили десять лет и что было сейчас так же бесполезно, как молитва: зажимал рану, считал её дыхание, искал под пальцами артерию, которую уже не спасти. Оперативник во мне холодно фиксировал: минута, может, меньше. Никита во мне беззвучно выл. А между ними человек, которым мы стали вдвоём, впервые за всё это время не знал, что делать, — и просто держал её, как держат единственное, чего нельзя терять, и всё равно теряют.
— Помнишь, — прошептал я, сам не зная зачем, только чтобы она слышала мой голос до конца, — как ты чертила формулы по стеклу вытяжки? А потом стирала рукавом. И ходила весь день с синим пятном на локте. И злилась, когда я показывал.
Что-то дрогнуло в её гаснущих глазах — узнавание, тепло.
— Ты… запомнил, — выдохнула она.
— Он всё стёр, — сказал я, и голос сломался. — Кроме этого. Это не отдал. Значит, и не мог.
Дыхание её сбивалось, редело.
— Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда любила. Даже когда он стёр из тебя моё имя — я всё равно ждала, что ты вспомнишь.
Последний вздох.
Тело обмякло у меня на руках.
* * *
Я держал её и не двигался. Женщину, которую любил в прошлой жизни. Которую потерял дважды — в Шанхае и здесь. Которая умерла, освобождая мне дорогу.
А в нескольких шагах стоял человек, который её убил, — и я поднял на него взгляд, готовый увидеть торжество. Его не было.
Виктор Лещинский смотрел на тело у меня на руках, и с его лица сползло всё — ленца, холод, аристократическая скука ранга S. Осталось голое, старое, страшное. Клинки, кружившие вокруг него, замерли и один за другим осыпались на пол, звякнув о бетон, — впервые за всё время он забыл их держать.
— Пятьдесят семь лет, — проговорил он тихо, ни к кому. — Я вытащил её из того огня по кускам. Я собирал её сознание из осколков дольше, чем ты пробыл мёртвым. Я держал её живой все эти годы — ради одного дня, ради того, чтобы отмотать время и не дать ей умереть в Шанхае. — Он поднял на меня глаза, и в них была не ненависть. Была бездна. — И вот я убил её сам. Своей рукой. Потому что живой она выбрала не меня. Она всегда выбирала не меня, Макс. Даже мёртвой. Даже моей.