Страница 32 из 48
Глава 10: Наживка
— Помню, — выдавил я, и собственный голос показался чужим. — Как я мог забыть? Хотя он очень старался, чтобы я забыл.
Вокруг гремел бой — металл о хронополе, крики, вспышки, — но между мной и Мэй всё это будто отодвинулось за стекло. Пятьдесят семь лет. Смерть, которой не было. Женщина, которую я час назад заново похоронил в собственной выжженной памяти, стояла в трёх шагах, живая, и смотрела на меня так, словно тоже не верила.
Зал вокруг превратился в ад. Бойцы «Ножевых Ран» и остатки «Топчущих время» рубились между кольцами Хрономаяка, и хронополя сталкивались, гнули воздух, роняли на бетон вспышки голубого. Где-то Лиза, размытая в боевом рывке, доставала клинком чужое горло. Где-то трещали кости и рвалась ткань. Пахло озоном, палёным, кровью. А я стоял посреди всего этого неподвижно, как в оке урагана, и не мог оторвать глаз от лица, которое помнил моложе на полвека и мёртвым — час назад.
Она была старше той, из шанхайского огня. Время всё-таки коснулось её — тонкие морщины у глаз, седая прядь у виска, усталость, которой не было в лаборатории семнадцатого. Пятьдесят лет под чужим контролем оставили след. Но глаза были её. Те самые, тёмные, внимательные, разбиравшие когда-то чужой мозг на детали, а меня — на составляющие, из которых потом собрали дурака, влюблённого без памяти. Я смотрел на неё и чувствовал, как под рёбрами всё рушится и собирается заново, одновременно.
Виктор шагнул между нами — неторопливо, хозяйски.
— Трогательно, — обронил он, и клинок в воздухе чуть повернулся остриём ко мне. — Но бесполезно. Мэй работает на меня. Полвека верности не смывает пара нежных слов из твоей воскрешённой головы.
Мэй не ответила ему. Она не отрывала взгляда от меня — изучала, как когда-то изучала строптивую модель, не желавшую сходиться.
— Ты изменился, — тихо сказала она. — Не только лицом. Внутри. Я чувствую… два сознания. Ты больше не только Макс Ковалёв.
— Нет, — согласился я. — Я ещё и Никита Верхов. Двое в одном черепе. Тесновато, но привыкаешь.
Она смотрела на меня — и за пятьюдесятью годами чужого контроля в ней шевельнулось прежнее. Живое. Так она смотрела, когда данные не сходились с теорией: не с раздражением — с азартом, будто мир задал ей интересную задачу.
— Двойное сознание, — тихо повторила она, и в голосе мелькнула тень той, из лаборатории семнадцатого. — Мы с тобой считали, что это убьёт носителя за минуты. Что матрица не удержит. — Уголок её губ дрогнул. — А ты всегда доводил невозможное до рабочего состояния. Даже собственную смерть.
— У меня был хороший соавтор, — сказал я. И увидел, как эти слова вошли в неё — глубже любого клинка.
— Резонансная синхронизация вместо заморозки, — проговорила она, и в глазах на миг зажёгся тот самый исследовательский огонь, который я помнил лучше её лица. — Ты всё-таки решил её. Ту задачу, над которой мы бились ночами в семнадцатом. Два потока сознания, синхронизированные через общее хронополе, держат друг друга в равновесии, вместо того чтобы один подавил другого… Господи, Макс, да это же элегантно. Это красиво. То, чего мы не могли добиться в лаборатории, — а ты собрал из собственной смерти и чужого мальчишки.
— Я не собирал, — тихо сказал я. — Это Виктор собрал. Из меня. Я просто очнулся уже собранным.
Что-то погасло в её лице при имени Виктора. Огонь исследователя уступил место чему-то старому и усталому — тому, что пятьдесят лет держали в узде.
* * *
— Я знаю, что он с тобой сделал, — сказал я, повышая голос сквозь грохот. — Знаю, что ты не погибла в Шанхае. Что он тебя вытащил. Спас — и с тех пор держит на поводке. Пятьдесят лет.
Мэй не стала отрицать.
— Он дал мне вторую жизнь, — ровно произнесла она.
— Он не дал. Он присвоил, — я шагнул ближе, не обращая внимания на зависший у горла клинок. — Ты была гением. Ты мечтала лечить людям память, а не стирать её. А он превратил тебя в свой инструмент. В вещь. В ещё один ключ на связке.
Что-то дрогнуло в её лице — старая трещина под полувековым спокойствием.
— Ты помнишь, кем была до него? — я не отступал, не давал ей спрятаться обратно за пятьдесят лет послушания. — Мэй Чен, нейрофизиолог, которая спорила с целым научным советом и выигрывала. Которая говорила, что память человека — это святое, что стирать её нельзя ни под каким предлогом, что это хуже убийства. А потом он стёр меня из твоей жизни — нет, тебя из моей, — и заставил полвека стирать других. Ты помнишь, Мэй? Или он и это в тебе переписал?
Она смотрела на меня, и я видел, как в ней что-то ломается — не от моих слов, а от того, что слова эти будили. Пятьдесят лет чужой воли трещали по швам под напором собственной памяти.
— Я помню, — сказала она, и голос впервые сорвался. — Помню нас. Лабораторию. Шанхай. Твоё обещание — остановить его.
Она сделала шаг ко мне. Клинки Виктора в воздухе напряглись.
— Мэй, — предостерегающе произнёс он. — Не делай глупостей.
— Пятьдесят лет, Виктор, — проговорила она, не оборачиваясь к нему, глядя только на меня. — Пятьдесят лет ты держал меня благодарностью. «Я спас тебя, я дал тебе вторую жизнь.» И я верила. Верила, что должна тебе. Что вторая жизнь стоит любой цены. — Голос её окреп, налился чем-то давно забытым. — А потом привёл сюда его. Живого. И я вспомнила, какой была первая. И поняла: ты спас не меня. Ты спас куклу, из которой пятьдесят лет вынимал всё, что делало меня мной. Живая я тебя не выбрала бы. Поэтому ты и не дал мне остаться живой.
Она не услышала его нового предостережения. Ещё шаг. Ещё один. И встала между мной и Виктором — лицом к нему.
— Я помню твоё обещание, — повторила она. — И знаю, что ты пытался его сдержать. В двадцать третьем ты запустил самоуничтожение машины. — Она обернулась ко мне вполоборота, и в глазах стояла боль полувека. — А он узнал. Убил тебя. И остановил таймер. Всё, что было потом, — все эти пятьдесят семь лет, — потому что он не дал тебе довести дело до конца.
Я замер.
— Он знал? С самого начала?
Виктор усмехнулся — впервые без ленцы, с чем-то живым и злым.
— Разумеется, знал. Камеры ты вырубил. А термодатчики — нет. Я видел, как ты вводишь код. И отменил его через двадцать минут после того, как ты, довольный собой, ушёл домой. — Он склонил голову. — Я убил тебя не за то, что ты был ключом, Макс. Ключом ты стал потом. Я убил тебя за то, что ты посмел сломать мою машину. А после — сделал из твоей смерти ту самую отмычку, в которую ты не хотел превращаться. Изящно, не находишь?
Ярость поднялась во мне ровным, холодным столбом — той, что не жжёт, а выстуживает.