Точка Концентрации: Воскрешённый

«Виктор узнает. Убьёт. Но будет поздно. Хрономаяк исчезнет. Навсегда.»

Я ухожу. Включаю камеры обратно.

Через четыре дня меня найдут в Москве-реке.

А через пятьдесят семь лет машина всё ещё будет работать.

* * *

Я открыл глаза, вернувшись в зал. Немцов мерцал напротив, ждал.

— Ты вспомнил, — сказал он.

— Я запустил самоуничтожение, — медленно проговорил я, и голос осел. — Но машина цела. Почему?

Он вздохнул — призрак, у которого даже вздох был данью привычке.

— Потому что протокол требовал и моей авторизации, чтобы завершиться. А я… не смог её дать. В двадцать четвёртом, когда пришёл черёд, я как раз стирал себя из реальности. Моя половина кода осталась невведённой.

— Значит, я завершу, — понял я. — Мой код. Ваш код. И машина съест сама себя.

— Да. Но есть проблема.

— Разумеется, — я невесело качнул головой. — Всегда есть проблема. Без неё я бы уже начал волноваться.

— Мой код может ввести только физический Немцов, — сказал он. — У проекции нет авторизации. А тело моё мертво пятьдесят семь лет. — Он выдержал паузу, и в мерцающем лице проступило что-то похожее на вину. — Есть один путь. Точка Концентрации. Портал. Там, между временами, сохранился осколок моего сознания — тот, что держит ключ. Если войти туда. Найти его. И вернуться.

— Это самоубийство, — сказал я.

— Да, — просто ответил он.

Тишина.

«Войти в разлом, где я уже провисел полвека. Найти в бесконечности между секундами кусок мёртвого профессора. И как-то выбраться обратно с ним под мышкой. Отличный план, Немцов. Ровно того сорта, за который меня и убивают через раз.»

Наверху грохнуло. Здание содрогнулось, с потолка посыпалась бетонная крошка. Гул боя, до сих пор далёкий, вдруг стал ближе — спустился на этаж, на два.

— Они прорвались, — сказал Немцов. — Твои. А следом — «Ножевые Раны». Через минуты бой будет здесь.

Я поднялся, сжимая кристалл, и шагнул к пульту. Руки сами легли на знакомые клавиши — память вела движения, как ведут по перилам в темноте.

ФЕНИКС-КОВАРЁВ-2209. ВВОД ПРИНЯТ. ОЖИДАНИЕ ВТОРОЙ АВТОРИЗАЦИИ. СТАТУС: ПРОТОКОЛ ПРИОСТАНОВЛЕН.

— Половина введена, — сказал я. — Теперь нужна ваша. А ваша — в аду за той дверью.

Дверь зала взорвалась.

Не от удара — от искажения. Створки схлопнуло внутрь смятым металлом, и в проём хлынули люди. Сначала — наши: остатки клана «Топчущих время», рваные, окровавленные, но живые. Хронополя вспыхивали голубым, звенел металл, крик множился под сводом.

Впереди — Лиза. Живая. Клинок в руке, лицо в копоти и чужой крови, но глаза те же — расчётливые и злые. А рядом с ней, плечом к плечу, будто и не было провала под городом, — Кира. Она пробилась. Нашла Лизу в этом хаосе и пробилась вниз вместе с ней. Впервые с той минуты, как обвалился пол, у меня отлегло: якорь вернулся.

Кира на бегу поймала мой взгляд — и я увидел, как её лицо застыло. Она поняла раньше слов. Она чувствовала то же, что и я: здесь, в двух шагах от контура, закладка развернулась во всю силу. Серое поползло по краю моего зрения. Голос под грудиной, ставший почти моим, произнёс с ленивой нежностью: „Не гаси её, Макс. Запусти. Верни всё."

— Держись от машины! — крикнула Кира, прорубаясь ко мне сквозь свалку. — Не подходи к контуру один, слышишь? Жди меня!

— Макс! — крикнула Лиза с другого края зала, рубясь с двумя бойцами «Ножевых Ран». — Заканчивай! Мы держим!

Я развернулся к пульту — и путь мне перекрыл тонкий метательный клинок, зависший в воздухе остриём к горлу.

Кленовый Лист.

Виктор Лещинский вошёл в зал неспешно, как входят в собственный кабинет. Вокруг него бой замедлялся сам собой — пространство гнулось под тяжестью ранга S. Плащ шевелился без ветра. Серые глаза скользнули по мне с холодным, почти тёплым узнаванием.

— Здравствуй, старый друг, — произнёс он. — Неужели ты думал закончить без меня? — Он обвёл ленивым взглядом обезглавленных клонов у меня за спиной и чуть склонил голову. — Вижу, прошёл моих сторожей. И даже пожалел последнего — я чувствую, ты дал ему уйти. Всё тот же Макс. Милосердие в тебе всегда было там, где у нормального человека расчёт. Именно поэтому ты проиграешь.

А за его спиной, из дыма и мечущихся теней, вышла фигура в белом.

Женщина. Немолодая. Азиатские черты — старше, чем в той горящей шанхайской лаборатории, но узнать её я мог бы и через тысячу лет, и через тысячу стёртых жизней.

Мэй Чен.

Живая.

И весь грохот боя, вся боль в плече, весь шёпот закладки — всё разом отступило и стихло, будто кто-то выдернул из мира звук. Я смотрел на мёртвую женщину, которую только что похоронил заново в собственной памяти, — и она смотрела на меня. Через полвека. Через смерть, которой не было.

— Макс, — тихо произнесла она, и мир качнулся под ногами. — Ты… помнишь меня?