Страница 30 из 48
Он говорил, а изображение то и дело сбоило — не как помеха на экране, а как человек, которого одновременно тянут в разные стороны. На долю секунды рядом с ним проступали другие он же: Немцов, состарившийся иначе; Немцов, которого я не узнавал; Немцов с лицом, искажённым мукой, — все они моргали и гасли, и оставался один. „Распылён по линиям", — вспомнил я слова Григория. Профессор существовал сразу везде, и это стоило ему чего-то, чему у меня не было названия. Смотреть на него было всё равно что смотреть на человека, тонущего очень, очень медленно — и научившегося при этом разговаривать.
Я медленно опустил клинок.
— Григорий просил передать, — сказал я. — Что помнит. И сохранил всё, как обещал.
Что-то дрогнуло в мерцающем лице.
— Старый упрямый Гриша, — тихо сказал Немцов. — Пятьдесят лет стерёг мои бумаги в норе под рекой. Значит, ещё жив. Хорошо. — Он выпрямился. — Ты, конечно, хочешь знать, как погасить это. Навсегда.
— Хочу, — сказал я. — И покороче. Наверху за мою минуту умирают люди.
— Покороче не выйдет, — качнул он призрачной головой. — Отключить машину нельзя. Уничтожить — можно. Но для этого нужны коды доступа, которые ты забыл. Их выжгли из тебя вместе с половиной жизни.
— Так верните, — я шагнул ближе. — У вас был мнемонический резонатор. Достаньте из меня то, что стёрли.
— Это больно, — предупредил Немцов. — И опасно. Двойное сознание и без того на грани. Лишняя нагрузка может разорвать тебя надвое.
— Рискну. Я в последнее время только это и делаю.
Проекция изучала меня долгим взглядом.
— Хорошо. Сядь. Возьми кристалл. Держись за машину внутренним взглядом. Я поведу.
Я опустился на пол, скрестив ноги. Достал из кармана кристалл Евы — тот мгновенно вспыхнул ярче, отзываясь на близость Хрономаяка. Немцов поднял призрачные ладони, и из них потекло голубое, окутывая меня.
— Погружайся, — прошептал он. — В глубины. К тому, что выжгли.
Я закрыл глаза. И упал в прошлое.
* * *
Институт темпоральной физики. 2022 год.
Поздний вечер. Все ушли. В лаборатории только я и Мэй.
Она склонилась над пультом, разбирая данные. Волосы собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Прикусила губу — привычка, когда сосредоточена. Я не могу отвести взгляд.
— Прекрати пялиться, — говорит она, не поднимая головы. — Отвлекаешь.
— Виноват, — усмехаюсь я. — Но ты слишком красива, когда считаешь.
Она косится на меня — строго и лукаво разом.
— Флиртом от проверки седьмого сектора не отвертишься.
— Проклятье. Я надеялся, ты забудешь.
— Никогда, — она толкает меня плечом. — Давай, гений. Покажи, на что годен.
Я вижу её всю, в этих сорока минутах памяти, спрессованных в одно дыхание: как она барабанит карандашом по зубам, когда модель не сходится; как переходит на кантонский, стоит ей выругаться по-настоящему, — и делает вид, что я не понимаю, хотя давно понимаю; как чертит формулы прямо по запотевшему стеклу вытяжного шкафа, а потом стирает рукавом, и на рукаве остаётся синий след маркера. Она умнее меня. Она это знает. И ни разу не дала мне это почувствовать — вот за что, кажется, я и пропал.
Мы работаем бок о бок. Часы летят. Расчёты, правки, споры о моделях. А под всем этим — что-то большее. Я это чувствую. И она тоже.
— Макс, — говорит она наконец, когда цифры на экране сходятся. — Что мы делаем?
— Строим машину, которая изменит мир, — отвечаю я, не поняв вопроса.
— Я не о работе, — она поворачивается, смотрит мне в глаза. — Я о нас.
Что-то ухнуло вниз, под самой грудиной.
— Мэй…
— Мы не можем так дальше, — говорит она. — Делать вид, что между нами ничего. Это мешает думать.
— Тогда не делай вид, — я делаю шаг ближе. Она не отступает.
— Виктор нас убьёт, если узнает. У него правила насчёт личного в команде.
— Значит, не скажем ему.
Я целую её. Она отвечает. Мир сжимается до одной точки — двое в пустой лаборатории, среди машин и уравнений, создающие не только чудо науки, но что-то своё. Хрупкое. Бесценное.
— Я люблю тебя, — шепчу я, когда мы отрываемся друг от друга.
— Знаю, — улыбается она. — И я.
Картина сменилась. Другой день. Другое место.
Шанхай. 2018 год. Последние минуты.
Хотя нет — память путает порядок, как всегда путает боль. Это было раньше всего. Начало, которое я принял за конец.
Лаборатория горит. Не огнём — энергией. Голубое свечение заливает всё, выворачивая саму ткань реальности. Я держу Мэй на руках. Она истекает кровью — осколок от взорвавшейся установки вошёл в живот.
— Держись, — кричу я сквозь рёв сирен. — Я тебя вытащу!
— Макс, — хрипит она. — Поздно. Ты знаешь.
— Нет! Я не дам тебе умереть!
Она касается моего лица окровавленной ладонью.
— Обещай, — шепчет. — Останови его. Виктора. Не дай пустить Хрономаяк на войну.
— Обещаю, — клянусь я сквозь слёзы.
Её глаза закрываются. Я кричу.
Голубое свечение растёт, пожирает стены, пол, воздух. Оно не жжёт — оно стирает: там, где оно проходит, вещи перестают быть, как будто их вычёркивают из мира задним числом. Я чувствую, как оно тянет и её — из моих рук, из этой секунды, из самого факта, что она была. Я держу крепче. Держу так, как держат за край обрыва. И всё равно теряю — не в смерть даже, во что-то хуже смерти: в отсутствие, в никогда-не-случилось. Последнее, что остаётся у меня в ладонях, — тепло, которое гаснет быстрее, чем я успеваю его запомнить.
А потом — провал. Темнота. Очнулся в госпитале. Мне сказали: погибла. Тела не нашли — растворилось в хроновзрыве.
Я не поверил. Но доказательств не было.
И вот что выжигали из меня старательнее всего — не формулы. Её. Виктор стёр из моей головы не только коды. Он стёр женщину, ради которой я эти коды и повернул бы против него. Удобно: ключ, забывший, за что ненавидит хозяина.
Картина сменилась снова. Последняя. Самая важная.
Москва. 2023 год. За неделю до «утопления».
Я в секретной лаборатории. Один. Камеры выведены из строя на десять минут. Передо мной — главный терминал Хрономаяка.
Я ввожу последовательность. Сложную. Известную только мне и Немцову.
ПРОТОКОЛ САМОУНИЧТОЖЕНИЯ: АКТИВИРОВАН. КОД ДОСТУПА: ФЕНИКС-КОВАРЁВ-2209. ТАЙМЕР: 72 ЧАСА. ОТМЕНА: НЕВОЗМОЖНА БЕЗ ДВОЙНОЙ АВТОРИЗАЦИИ.
Я программирую машину на саморазрушение. Через трое суток она расплавит собственные критические узлы. Отменить можно только вдвоём — я и Немцов. Иначе не остановить.