Страница 27 из 48
Я ненавижу себя за молчание. Но что я мог? Виктор держит проект, финансирование, всё. Остаётся ждать. И надеяться, что однажды кто-то исправит эту ошибку.»
Май две тысячи двадцать третьего. Дата моей смерти, увиденная с другой стороны — глазами человека, который стоял рядом и промолчал.
Я нашёл ещё одну запись — и она объяснила всё.
Запись № 379.
«Теперь я понимаю, ради чего Виктор жжёт нас всех.
Доктор Мэй Чен. Наш нейрофизиолог. Виктор любил её — молча, безнадёжно, как умеют любить люди, привыкшие всё держать в кулаке. Она погибла в двадцать втором, во время раннего испытания „Феникса". Отторжение хронополя. Я видел, как что-то в нём в тот день сломалось насовсем.
С тех пор у него одна цель, под всеми остальными. Не власть. Не эволюция. Не новый мир. Он хочет отмотать время достаточно далеко и достаточно точно, чтобы её не стало в том зале в тот день. Он готов сжечь миллиарды ради одной поправки в прошлом — ради того, чтобы Мэй Чен осталась жить.
Любовь делает людей чудовищами не реже, чем спасает. Я знаю это теперь.»
Мэй Чен.
И тогда всплыло — не из журнала, из меня. Узкая шанхайская улица под дождём, красные и синие иероглифы в лужах, тёплый воздух с запахом специй и близкой воды. Женский силуэт под навесом — оборачивается, и на этот раз лицо не смазано. Тёмные глаза, спокойная полуулыбка человека, привыкшего разбирать чужой мозг на детали. Доктор Мэй Чен. Я знал её. Мы работали вместе. Где-то в той, стёртой жизни она была мне не чужой — коллегой, может, другом.
Виктор сжигал мир ради женщины, которую я помнил её живой. И даже это воспоминание, всплывшее так вовремя, так услужливо, — я больше не был уверен, что оно целиком моё. Может, он и его вложил в меня вместе с закладкой. Чтобы у машины я тоже захотел её вернуть.
* * *
Я нашёл в лаборатории карту — старую, бумажную, детальную: все подземные ходы под Москвой, включая путь к Институту. Свернул, спрятал в непромокаемый карман. Огнемёт бросил — мёртвый груз. И через дальнюю дверь ушёл в новый тоннель.
Этот был старше — не бетон, кирпич, дореволюционный. Я забирался в исторические канализации, построенные ещё при царе, глубже современных уровней. Впереди забрезжил свет — не голубой, хрономаячный, а тёплый, жёлтый, искусственный.
Большая куполообразная зала с колоннами и высохшим фонтаном. У стены — латаная туристическая палатка. И человек рядом с ней.
Пожилой, лет семидесяти, в обносках. Седые волосы до плеч, косматая борода. Но глаза — острые, цепкие, оценивающие. Он вскинул голову на мои шаги, и рука метнулась за спину.
— Стой, — прохрипел он голосом, ржавым от долгого молчания. — Ещё шаг — стреляю.
Я замер, поднял руки — раненое плечо отозвалось болью.
— Не враг, — сказал я медленно. — Заблудился в туннелях. Уходил от крысобраков.
Он щурился на меня долгую секунду. Потом опустил руку.
— Из кланов — напал бы. Мародёр — не стал бы объяснять, — он кивнул на пол рядом. — Проходи. Оружие держи при себе, я не в обиде.
Я вошёл, и запасной фонарик обвёл его жильё. Пять лет одиночества были расписаны по этой куполообразной зале, как годовые кольца. Стеллаж из ящиков, забитый консервами с полустёртыми довоенными этикетками. Бочка с дождевой водой под трещиной в своде, куда сверху сочилась влага. Стена, исписанная мелом, — не бред, а календарь: ряды чёрточек, сгруппированных по пять, уходящие на десятки лет, и рядом столбики цифр, которых я не понял. Старик отмечал время в месте, где времени быть не должно, — упрямо, каждый день, будто это единственное, что удерживало его человеком.
И ещё я заметил привычку: говоря, он то и дело трогал старый латунный тумблер, висящий на шнурке у него на груди, — гладил большим пальцем, как чётки. Деталь от какой-то давно мёртвой машины. Осколок прежней жизни, за который держатся, когда больше держаться не за что.
Я подошёл, не снимая ладони с рукояти клинка.
— Макс, — представился я.
— Григорий, — отозвался старик, опускаясь на перевёрнутый ящик. — Хотя имена тут не в цене. Я живу под землёй пять лет. С тех пор, как наверху начался ад.
— С Точки Перехода, — сказал я. — С семьдесят пятого.
— С неё, — он усмехнулся в бороду. — Но был здесь и раньше. Работал на проекте. «Хрономаяк». Слыхал про такой?
Я держал лицо.
— Слыхал. Ты работал на Немцова?
— Техником. Обслуживал железо, чинил, когда ломалось. — Он смотрел в пустоту. — Немцов был хороший человек. Виктор Лещинский — не очень. В двадцать четвёртом Немцов попросил меня спрятать копии. Чертежи, записи, всё. Сказал: если пойдёт не так — это должно уцелеть. Для тех, кто придёт после.
Я шагнул ближе.
— Ты всё ещё это хранишь?
— Храню. В тайнике. Там же — полные схемы Хрономаяка. Не те огрызки, что Немцов уничтожил в двадцать четвёртом. — Он поднял на меня тяжёлый взгляд. — Зачем тебе? Что ты забыл в этих данных?
Я взвесил. Сколько сказать, кому верить. И решил.
— Я иду уничтожить Хрономаяк. Раньше, чем Виктор его запустит. Мне нужны полные схемы — чтобы знать, как погасить машину навсегда.
Григорий смотрел долго. Потом улыбнулся — печально, устало, как человек, проживший лишнее.
— Немцов говорил, что однажды придёт тот, кто попытается. Я не верил. Думал, бредит от страха. — Он встал, взял старый фонарь. — Идём. Покажу тайник. И путь к Институту. Есть проход — старый, опасный, полный тварей. Но рабочий.
* * *
Мы шли тёмным ходом, и старик двигался уверенно не по годам.
— Скажи, Григорий, — окликнул я. — Ты знал Максима Ковалёва? Инженера с проекта?
Он обернулся, глянул странно.
— Знал. Умный. Хороший. Но наивный — думал, что переделает мир к лучшему. Не понимал, что иные вещи лучше не трогать. — Пауза. — Почему спрашиваешь?
Я решился.
— Потому что я — он. Ковалёв. Воскрешённый пятьдесят семь лет спустя. В чужом теле. С двумя сознаниями в одном черепе. Живой ключ к машине, которую сам когда-то и спроектировал.
Фонарь дрогнул в руке старика.
— Невозможно, — прошептал он. — Протокол «Воскрешение» был теорией. Немцов клялся, что это нереализуемо, что отторжение убьёт любого.
— Виктор реализовал, — сказал я. — В восьмидесятом. Я проснулся в теле мальчишки-хронокинетика. С памятью обоих.
Григорий смотрел на меня, как на выходца с того света.