Страница 26 из 48
Глава 8: Под городом
Голубое свечение впереди звало, и я шёл на него, зная, что зов — не мой.
Кира держалась в шаге за спиной, зажимая рассечённое плечо. Мы уходили всё глубже под центр, и тьма здесь была не просто отсутствием света. Она была живой. Тварной. В каждой тени притаилось что-то голодное, терпеливо ждущее ошибки, — я чувствовал это спиной, оперативным инстинктом, дожившим в чужом теле.
Туннель вывел в старую насосную станцию. Ржавые трубы поднимались к своду, затянутому паутиной неправильного, зеленоватого свечения — не пауки её плели, а что-то, чему Точка Перехода дала форму и отняла имя. Я обошёл её широкой дугой. Инстинкт кричал: не трогай светящееся.
Крысобраки взяли нас в этой камере.
Не десяток, как в трубе. Стая. Голубые светящиеся глаза высыпали из каждого бокового хода — двадцать, тридцать, сорок пар, — и сомкнулись, отрезая нас от выхода. Они не бросились сразу. Они изучали. Мутация тронула не только тело — мозг: они оценивали угрозу, искали слабину, гнали нас к стене, чтобы не осталось путей.
Фонарь выхватывал из мрака оскаленные морды, дымящуюся кислотную слюну, вздутые под серой шкурой мышцы. Стая двигалась не как звери — как облава: фланги растекались по стенам, охватывая, центр держал дистанцию, выжидая. Кто-то выучил их этому. Или сама эта тьма выучила.
— Разделимся — умрём, — процедила Кира, вставая спиной к моей спине. — Держись рядом, майор.
Но выбор за нас сделала не тактика.
Пол под ногами хрустнул. Старый бетон, изъеденный полувеком сырости, просел под нашим весом и весом навалившихся тварей — и провалился. Разлом вскрылся под самыми ногами: чёрный зев вентиляционной шахты, забытой строителями царских времён.
— КИРА!
Я успел увидеть, как она отпрянула к твёрдому краю — и как край подо мной осыпался. Мгновение мы смотрели друг на друга через ширящуюся трещину. Потом бетон ушёл, и тьма проглотила меня.
* * *
Падение длилось секунды, а тянулось вечностью. Мокрые стены мелькали мимо, воздух свистел в ушах, раненое плечо било о выступы. Удар пришёлся не о бетон — о воду. Холодную, густую от органики, воняющую химией. Я ушёл с головой, на миг потеряв верх и низ, — а потом инстинкт толкнул ногами вверх, к воздуху.
Подземная река. Или то, что осталось от неё после катастрофы. Течение подхватило меня и понесло в темноте — фонарь на груди сдох при ударе о воду. Я плыл вслепую, ориентируясь на шум потока, чувствуя, как холод пробирает сквозь броню, как немеет разорванное плечо.
«Один. Кира наверху, за тварями и провалом. Огнемёт залит — система поджига сдохла. Плыву неизвестно куда, раненый, в темноте под мёртвым городом. Отлично, майор. Хуже уже не бывает — а значит, дальше только вверх.»
И всё же одна мысль колола сильнее холода и раны. Кира осталась там, наверху. А вместе с ней — единственный якорь, о котором мы говорили. Единственная, кто мог встать между мной и закладкой у самого контура и принять удар на себя. Течение несло меня к машине — и уносило от того, кто должен был удержать мою руку моей. Если я дойду до Хрономаяка один, некому будет остановить то, что Виктор во мне посеял. Я приду к машине его рукой. И включу её сам.
„Она выберется, — сказал я себе жёстко, тем внутренним голосом, каким на задании глушат всё лишнее. — Ранг A выбирается и не из такого. Твоё дело — дойти. Её — догнать." Я не знал, правда это или я просто не мог позволить себе думать иначе.
Впереди забрезжил свет. Тусклый, голубоватый. Течение вынесло меня в большую пещеру — рукотворную: стены слишком ровные, углы слишком правильные. Я выбрался на треснувшую бетонную платформу, стряхнул воду, проверил, что уцелело. Огнемёт мёртв. Клинок на месте. Арбалет промок, но рабочий — восемь болтов с ядовитыми жалами. Две гранаты в водонепроницаемых кожухах. Запасной фонарик на запястье ожил, и луч выхватил из мрака то, чего я не ждал увидеть.
Лабораторию.
Заброшенную десятилетия назад. Столы под пылью и паутиной, мёртвые голопроекторы, довоенные компьютеры. Место, где ставили опыты, о которых не полагалось знать никому наверху.
А в дальнем углу — живой экран. Старый монитор на аварийном питании, мигающий строчками текста.
Я подошёл, щурясь.
* * *
ЖУРНАЛ ПРОЕКТА «ФЕНИКС». Запись № 147. Автор: Немцов А. И.
«Сто сорок седьмой эксперимент по переносу сознания. Частичный успех: ментальный отпечаток субъекта Д-17 удержан в хронокапсуле 4,7 секунды. Затем — деградация. Сознание начало распадаться.
Проблема не в технологии. В природе сознания. Оно не монолит — это процесс, поток. Заморозить его — всё равно что остановить реку плотиной. Рано или поздно давление прорвёт любой барьер.
Виктор настаивает продолжать. Он одержим. Мы играем с силами, которых не понимаем, и цена ошибки будет непомерной.»
Я пролистал дальше.
Запись № 203.
«Прорыв. Максим Ковалёв предложил резонансную матрицу. Вместо того чтобы „замораживать" сознание, мы синхронизируем его с хронополем — позволяем течь, но направляем в русло.
Субъект Д-29 держался стабильным семнадцать минут. Потом умер от перегрузки. Но концепция доказана.
Максим — гений. И угроза. Задаёт слишком много вопросов. Начинает подозревать, что „Хрономаяк" и „Феникс" — не просто наука. Нужно держать его под контролем. Или…»
Запись обрывалась.
Я перечитал дважды. И понял, отчего под рёбрами стянуло холодным узлом — не от мокрой брони.
Резонансная матрица. Способ удержать сознание в петле, не дав ему рассыпаться. Ту, благодаря которой Виктор пятьдесят семь лет спустя вытащил меня из смерти в чужое тело.
Её придумал я.
Я сам, своими руками, спроектировал замок консервации. Ту самую технологию, что превратила мою смерть в отсрочку, а меня — в живой ключ. Виктор не изобретал моей тюрьмы. Он просто дождался, пока я построю её сам, и запер меня в ней же. Я очнулся в клетке собственной конструкции — и всю дорогу к машине шёл разбирать то, что когда-то собрал.
Я заставил себя листать дальше, пропуская десятки записей. Остановился на одной — короткой.
Запись № 361. Май 2023 года.
«Максим мёртв. Официально — утонул в Москве-реке. На деле Виктор активировал протокол „Консервация".
Я был против. Говорил, что это безумие, что Максим не заслуживает такой участи. Виктор не слушал. Он одержим завершением „Хрономаяка", и Максим стал последним препятствием.
Тело Ковалёва — в хронокапсуле. Сознание заморожено в резонансной матрице. ДНК записана в кристаллах. Он стал живым ключом к машине.