Страница 25 из 48
Я не потерял сознание. Хуже. Я остался в сознании — и смотрел изнутри, как перестаю быть собой. Так, наверное, смотрит утопающий из-подо льда на собственную руку, что тянется не вверх, к полынье, а вниз, в темноту, — и не может её остановить. Чужая воля перетекала в мышцы медленно и неотвратимо, как холод в том гробу: сначала пальцы, потом кисть, потом плечо, потом самый корень «я». Я чувствовал каждый сантиметр этого захвата и не мог зацепиться ни за что.
Серебристо-белое свечение слияния на моей ладони погасло — и налилось серым. Холодным. Его цветом. Мир стал странно простым и ясным, лишённым лишнего. Осталась одна задача: дойти до света. И одно препятствие: женщина передо мной.
«Она мешает, — сказал спокойный голос, и это уже был не чужой голос в голове. Это был мой собственный внутренний голос, которым я думаю. Он подменил даже это. — Убери её. Она между тобой и домом. Одно движение — и ты свободен.»
И самое страшное: это звучало разумно. Логично. Как единственно верное решение. Я не чувствовал ненависти к Кире. Я вообще ничего к ней не чувствовал — она просто стала помехой на маршруте, которую надо устранить, как устраняют завал или запертую дверь. Рука, та, что держала клинок, поднялась сама — легко, деловито, без злобы. Так — я знал это отстранённо и ясно — оперативник снимает часового. Без ненависти. По необходимости.
Клинок пошёл вниз.
Кира не отшатнулась. Не парировала. Ранг A — она могла уйти, могла сломать мне запястье, могла убить меня быстрее, чем я её. Она не сделала ничего из этого.
Она шагнула НАВСТРЕЧУ клинку. Впустила его — лезвие рассекло ей плечо, и серебристая кровь хронокинетика брызнула на бетон. И в тот же миг она перехватила мою серую, чужую руку обеими ладонями и притянула к своему лицу, заставляя смотреть.
— Максим Ковалёв, — произнесла она сквозь боль, тихо и раздельно. — Ты не оружие. Ты не его рука. Тебя вытащили из детдома в Ленинграде. Тебя учил Михалыч. Ты тонул в холодной воде и не сдался. Ты слился с мальчишкой, которого убили, и понёс его в себе. Это ты. Не он. Слышишь? Вспомни своё, а не его.
Её слова вошли в серую пелену трещиной. И в эту трещину хлынуло моё. Полигон под Рязанью. Присказка Михалыча. Чёрная вода. Лицо Никиты в треснувшем зеркале. Голос Хроноса: «ты человек, не дай ему убедить тебя в обратном». Лиза, стискивающая моё плечо на крыше. Двести человек, горящих наверху за каждую мою минуту.
Моё оказалось тяжелее, чем его. Оно всегда было тяжелее — просто он положил свою закладку так глубоко, что я забыл, сколько вешу сам.
Серое в глазах дрогнуло. Погасло. И вернулось серебристо-белое — моё, живое, слитое из двух. Рука с клинком остановилась в сантиметре от уже рассечённого плеча Киры и бессильно опустилась.
Я рухнул на колени в чёрную воду, задыхаясь. Меня трясло.
— Я чуть тебя не убил, — выдохнул я. — Я хотел. По-настоящему хотел.
— Хотел не ты, — Кира зажимала рассечённое плечо; сквозь пальцы сочилось серебро. — Я знала, что так будет. Потому и шла первой, а не Лиза. Ранг B+ не выдержал бы твоего удара — а я выдержала. — Она посмотрела на меня, и в сером её взгляде впервые было что-то, кроме выжженной ясности. Похожее на страх. — Но это, майор, было за километр от машины. И это уже перенос — полный, до последней мышцы. У самого контура он не будет спрашивать твою руку. Он возьмёт тебя целиком.
* * *
Мы сидели в темноте у почерневшей развилки — двое раненых, — и голубое свечение из главной трубы тихо звало меня по имени.
Я думал о плане. О «предохранителе дурака». О том, чтобы вогнать в машину собственную энергию и захлебнуть её ключом. План был безупречен ровно до этой минуты. А теперь я знал цену, которую не считал раньше: чтобы уничтожить Хрономаяк изнутри, мне придётся стоять у самого контура — там, где Виктор возьмёт меня целиком. И в решающую секунду ключ повернёт не моя рука. Его.
Значит, план держался не на мне. Он держался на том, кто встанет между мной и закладкой в последний миг. На якоре. На чьей-то жизни, разменянной, чтобы моя рука в нужную секунду осталась моей.
— У самого контура ты меня не удержишь, — сказал я вслух то, что мы оба уже знали. — Одним плечом под клинок тут не отделаешься. Там придётся встать намертво. Насовсем.
Кира не ответила сразу. Она сматывала на кулак окровавленный бинт, глядя на голубой свет впереди, и лицо её было спокойным той нехорошей спокойностью, какую я уже научился в ней читать.
— Я знаю, на что подписалась, когда постучала в твою дверь, майор, — сказала она наконец. — Отступнику от «Ножевых Ран» всё равно одна дорога. Так уж лучше в конце этой дороги закрыть собой то, что я пятнадцать лет открывала. — Она невесело качнула головой. — Ирония, да? Я вложила в тебя его крючок. Мне его и вынимать. Собой.
— Есть ещё Лиза, — тихо сказал я.
— Есть, — согласилась Кира. — И если она доживёт до контура — вы будете спорить, кому вставать якорем, ровно тогда, когда спорить будет некогда. — Она посмотрела на меня в упор. — Решать будешь ты. Заранее. И это, поверь, будет потяжелее любой раны. Выбрать, кто из нас двоих не выйдет из той комнаты.
Я посмотрел на Киру — на серебряную кровь, стекающую по её плечу, на клеймо кленового листа, которое она пятнадцать лет носила гордясь. Посмотрел наверх, сквозь толщу земли, туда, где Лиза со своими двумя сотнями всё ещё платила за каждый наш шаг — если вообще ещё была жива.
И впервые с той минуты, как я очнулся в чужом теле, я испугался не смерти.
Я испугался того, что дойду до машины — и она заставит меня победить не так, как я хочу.
А голубой свет впереди всё звал. Ровно, терпеливо, ласково. Голосом человека, который однажды уже опустил меня в воду и умел ждать.
«Иди на свет, Макс, — шептал он из-под самого сердца города. — Ты почти дома.»
И самое страшное было в том, что какая-то часть меня — маленькая, серая, вросшая в корень, — всё ещё хотела пойти.