Страница 24 из 48
Я отступил в горловину бокового ответвления, спиной к бетону. Первая тварь сунулась следом — я пропустил безглазую морду мимо плеча и вогнал клинок под основание черепа, туда, где у нормального зверя был бы затылок. Крысобрак забился, обдал меня фонтаном чёрной жижи вместо крови и осел. Вторая уже лезла по своду, цепляясь когтями за потолок, — Кира сдёрнула её серебристым росчерком клинка и добила в воде.
Мы работали спина к спине в чёрной жиже по колено, в мигающем свете нашлемных фонарей, и труба наполнилась визгом, плеском и хрустом. Слепые твари наваливались, оскальзывались на телах сородичей, лезли по стенам и потолку. Клинок ходил в моей руке сам, ведомый двойной памятью — рефлексами Макса и хваткой Никиты, — и всё равно их было больше, чем рук.
— Назад! — крикнула Кира. — Пять шагов назад по трубе — там датчик чист, там можно жечь!
Мы начали отход — спина к спине, шаг за шагом, отбиваясь. Пять шагов в кромешной темноте под чужим городом показались длиннее иного марш-броска. Наконец её датчик мигнул зелёным.
— Чисто! Жги!
Я развернул огнемёт и нажал.
Струя огня вспорола темноту — оранжевый рёв в чёрной трубе. Крысобраки вспыхнули с тонким, почти детским визгом, заметались, поджигая друг друга. Жар ударил в лицо, свод озарился адским светом, тени заплясали по стенам исполинскими марионетками. Вонь горелой плоти забила даже смрад канализации.
Но и теперь их было слишком много. Пока передние горели, задние обходили пламя по стенам — они бегали по вертикали, цепляясь когтями за бетон.
Один прыгнул сбоку, из мёртвой зоны, куда не дотягивалась струя.
Я не успел развернуть огнемёт. Тварь врезалась в меня, опрокинула в чёрную воду, и иглы вошли в левое плечо — глубоко, до кости. Боль вспыхнула белым. Я перехватил его горло правой, не давая игольчатой пасти дотянуться до лица, и держал, чувствуя, как когти рвут броню на груди, как чужая слюна жжёт кожу сквозь прорехи.
— КИРА!
Серебристая вспышка — её клинок вошёл твари под челюсть и вышел из затылка. Крысобрак обмяк. Кира сдёрнула тушу с меня, рывком поставила на ноги.
— Плечо, — бросила она, оценивая рану одним взглядом. — Глубоко, но артерия цела. Идти сможешь. Жги остаток стаи, живо, пока не опомнились.
Я дожёг. Последние твари сгорели или бежали в темноту. Труба почернела, заваленная дымящимися тушами. Плечо горело, кровь текла тёплой струйкой под бронёй, левая рука слушалась вполсилы.
«Ранен. Серьёзно, но не смертельно. Работаем дальше. Оперативник работает раненым — этому учили в первую очередь.»
Где-то далеко наверху, сквозь толщу земли и воды, глухо перекатывался бой. Взрывы. Дрожь бетона. Двести человек Лизы платили за каждую минуту нашего продвижения.
— Идём, — сказал я, зажимая плечо. — Их время нельзя тратить.
Кира остановила меня коротким жестом — не спорить, а обработать рану. Она вспорола прореху в броне, плеснула на плечо чем-то из плоского флакона (обожгло так, что я стиснул зубы), туго перетянула. Руки её работали быстро, привычно — руки человека, который латал бойцов не в первый раз.
— В «Ножевых Ранах» я и это умела, — обронила она, не поднимая глаз. — Виктор берёг тех, кто ему полезен. Учил нас всему. Драться, читать след, штопать друг друга в поле. Он умеет делать из людей отличные инструменты, майор. Ты — лучшее его изделие. Я — так, серийное.
— Ты сейчас штопаешь то изделие, которое пятнадцать минут назад пыталось тебя выпотрошить, — сказал я.
Она наконец подняла на меня серые глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на горькую усмешку.
— Издержки профессии, — сказала она и затянула узел. — Готово. Идти сможешь.
И тут земля над нами застонала.
Не взрыв — что-то тяжелее. Долгий, перекатывающийся гул, от которого с потолка посыпалась труха, а чёрная вода пошла дрожью. Кира замерла, вслушиваясь, и лицо её медленно каменело.
— Что? — спросил я.
— Плохо, — тихо сказала она. — Это не бой у ворот. Это Виктор развернул силы обратно. Слишком рано. — Она прикрыла глаза, будто читала по звуку карту, недоступную мне. — Он раскусил отвлечение. Не стал держать восточные ворота — свернул фланг и бьёт по ним с двух сторон. Твои двести… их сейчас берут в клещи. — Она открыла глаза. — Виктор не глуп, майор. Он знал, что штурм — приманка. Он просто решил, что дешевле стереть приманку и всё равно успеть к машине. Он всегда считал людей расходником. Своих — тоже.
Я стоял в чёрной воде под мёртвым городом и слушал, как далеко наверху перемалывают горстку людей, которых я не знал по именам, — за то, чтобы я прошёл. Двести жизней, разменянных на мою минуту. И минута эта могла оказаться напрасной, если под землёй я не дойду до машины собой, а не его рукой.
— Тогда нельзя терять ни секунды, — сказал я, и голос вышел жёстче, чем я хотел. — Идём.
* * *
Чем дальше мы уходили под центр, тем хуже мне становилось. И дело было не в плече.
Воздух густел — не метаном, чем-то иным. Своды тоннеля начали отзываться слабым голубым свечением, тем самым, хрономаячным. Мы приближались к сердцу. К машине. И машина это чувствовала. А значит, чувствовало и то, что она вложила в меня.
Оно проснулось на подходе к развилке.
Сначала — знакомая судорога в правой руке. Потом — голос. Не снаружи. Внутри, у самого корня слияния, там, где сходились Макс и Никита, теперь звучал третий. Ровный. Спокойный. С аристократической ленцой, которую я запомнил над чёрной водой.
«Ты почти дома, Макс. Не сопротивляйся. Осталось совсем немного. Иди на свет. Ты ведь всегда шёл на свет.»
— Кира, — выдавил я, и голос был чужим. — Оно… говорит. Со мной. Его голосом.
— Держись, — она резко обернулась. — Что оно говорит? Проговаривай.
— Иди на свет, — прошептал я. Голубое свечение впереди, из главной трубы, вдруг стало невыносимо притягательным — тёплым, родным, зовущим, как то сияние в гробу пятьдесят семь лет назад. Ноги сами понесли меня к нему. — Оно зовёт… к машине. И я… хочу идти. Кира, я правда хочу.
Она встала у меня на пути.
— Это не ты хочешь, — жёстко сказала она. — Это он. Смотри на меня. На меня, майор, не на свет.
Но свет был сильнее.
И тогда произошёл перенос.