Страница 23 из 48
Глава 7: Перенос
Рассвет пришёл багровый.
Мы стояли на плоской крыше складского корпуса на самой кромке западного сектора — я, Лиза и Кира, — и смотрели, как внизу, на площади, строится то, что осталось от клана «Топчущих время». Не армия. Горстка. Около двух сотен бойцов в разномастной броне, собранных из подполья за одну ночь. Против самого сильного клана Москвы это была не сила. Это была ставка, которую делают, когда других фишек не осталось.
Лиза застёгивала боевую сбрую, и пальцы её двигались ровно — той ровностью, за которой прячут дрожь.
— Мы ударим по восточным воротам на рассвете, — сказала она, не глядя на меня. — Громко. Так, чтобы Виктор решил, будто это и есть штурм. Он стянет силы туда. Центр оголится. — Она наконец подняла взгляд. — Дальше — вы. Через канализацию под рекой. Тихо. Пока он смотрит на восток.
— Многие из них не вернутся, — тихо сказал я, глядя на строй внизу. Люди, которых я не знал. Которые умрут, чтобы я прошёл.
— Знаю, — коротко ответила Лиза. И в этом коротком «знаю» было больше, чем в любой речи. — Они тоже знают. Дмитрий научил их считать время. Сегодня они разменивают своё на твоё. Не растрать его, майор.
Она затянула последний ремень и посмотрела на Киру — тяжело, без тепла, но уже без клинка в голосе.
— Вытащи его к машине живым, — сказала она отступнице. — И если то, о чём ты говорила, начнётся под землёй… — Лиза не договорила.
— Я знаю, что делать, — ровно отозвалась Кира. — Для того и иду.
Лиза кивнула. Потом, неожиданно, коротко стиснула моё плечо — жёстко, по-мужски, как стискивают перед выходом, когда слова лишние.
— Не умри, идиот, — сказала она. — Один раз в этой воде ты уже тонул. Хватит.
И ушла к краю крыши, вниз, к своим двумстам. А я смотрел ей вслед и думал, что это, возможно, последний раз, когда я вижу её живой.
* * *
Люк нашёлся на пустыре, у самой реки, — ржавая чугунная крышка в кольце бурьяна, вросшая в бетон десятилетия назад.
Я поддел её ломом. Металл поддался с утробным скрежетом, и снизу дохнуло так, что перехватило дыхание: гниль, застоявшаяся вода, химия, разложение — запах места, где не было людей полвека. Тьма внизу стояла плотная, как чёрная вода в том гробу.
«Символично, — подумал я. — Опять спускаюсь во тьму под водой. Только теперь — сам. По своей воле.»
За спиной — огнемёт. Старый, довоенный, тяжёлый, но исправный. Баллон полный: три минуты непрерывной струи. На поясе — нож, боевой клинок, малый арбалет для бесшумной работы. Кира проверила своё снаряжение коротко, по-хозяйски, и первой шагнула на ржавую лестницу.
— Держись за мной шаг в шаг, — бросила она, уходя в темноту. — В этих трубах стоит метан. Огнемёт — только по моей отмашке. Одна лишняя искра не там — и жечь никого не придётся, сами станем факелами. И ещё. — Она глянула снизу вверх, и глаза её на миг блеснули в свете нашлемного фонаря. — Что бы ни начало твориться с тобой там, внизу, — не молчи. Говори мне вслух, что чувствуешь. Всё. Особенно если захочется свернуть не туда.
Я понял, о чём она. О закладке. О том, что ждало пробуждения тем ближе, чем ближе машина.
Я спустился следом. Тьма сомкнулась над головой, и последнее, что я видел наверху, — багровое небо и далёкий силуэт двух сотен бойцов, уходящих к главным воротам.
Где-то на востоке ударил первый взрыв.
Штурм начался.
* * *
Канализация оказалась лабиринтом из бетонных труб, сочащихся ржавой слизью. Вода доходила до колен — чёрная, маслянистая, с радужной плёнкой химии на поверхности. Фонари выхватывали из мрака своды в наростах плесени, свисающие лохмотья корней, кости — мелкие, звериные, обглоданные добела.
Стены помнили старую Москву. Кое-где сквозь плесень проступала довоенная плитка, кое-где — таблички с номерами коллекторов на языке, который здесь давно некому было читать. Раз мы прошли под сводом, где потолок обвалился и в пролом свисали корни исполинского дерева, проросшего сверху сквозь мёртвый город, — белёсые, слепые, как и всё, что жило в этой темноте. Воздух стоял неподвижный, густой, и каждый вдох приходилось будто цедить сквозь тряпку. Где-то капала вода — ровно, метрономом, отсчитывая то, чего здесь было в избытке: время, которое некому тратить.
Мы двигались молча, читая маршрут по карте, впечатанной в память Никиты. Он нашёл этот путь год назад. И не пошёл. Теперь я понимал почему.
Я держал левую сторону — там, где по прикидке Никиты открывались боковые ответвления, — и следил за темнотой профессионально, привычно, раскладывая пространство на секторы. Оперативник не боится темноты. Оперативник боится темноты, из которой что-то смотрит. А отсюда — смотрело. Я чувствовал это спиной задолго до того, как увидел глазами.
Первый крысобрак вышел из бокового ответвления беззвучно.
Я почуял его раньше, чем увидел, — оперативный инстинкт, доживший в чужом теле. Тварь размером с крупного волка, но неправильная: голая серая кожа в язвах, слишком длинные суставы, вывернутые не туда, и морда — вытянутая, безглазая, с рядами игл вместо зубов. Точка Перехода вылепила её из чего-то, что когда-то было животным, и добавила от себя то, чему нет названия.
Тварь замерла, поводя безглазой мордой. Нюхала.
— Не двигайся, — выдохнула Кира одними губами. — Они слепые. Идут на тепло и движение.
Мы застыли. Крысобрак сделал шаг. Другой. Морда качнулась в мою сторону — учуяла тепло живого тела.
И тогда из бокового хода вышли остальные. Пять. Восемь. Стая.
Я вскинул огнемёт — и в ту же секунду Кира перехватила ствол, вдавив его вниз.
— Нет! — прошипела она. Её датчик на запястье мигал багровым. — Метан. Здесь карман. Один плевок огня — и труба рванёт вместе с нами. Клинком. Тихо.
«Отлично. Восемь тварей, слепая ярость, и нельзя использовать единственное, что их берёт наверняка. Работаем железом. Как встарь.»
Я перекинул огнемёт за спину и выхватил боевой клинок здоровой рукой. Крысобраки шли на тепло — значит, тепло надо было отдавать дозированно, приманивая по одному в узость трубы, где стая не могла навалиться разом. Старый принцип: если не можешь драться со всеми, заставь их драться с тобой по очереди.